Витрина
Журналов

Тесинская пастораль №4

Комментарии
0

категория журнала | Я

Тесинская пастораль №4

Сельский альманах на 2017-2018 гг.

Бренд: Тесинская пастораль

Автор: Алексей Болотников

Дата издания: 05.02.2019

Журчи, мой родничок, родная речь.
Не иссякай, тесинская строка.
Я должен тебя холить и беречь,
Пока я есть и чувствую пока.
А. Болотников
 
 
 
 
 

Тесинская пастораль

Сельский альманах на 2017-2018 гг.

Проза моего села

Алексей Болотников. Из книги «Русские как существительные»

 

А может у него тут гнездо

 
…И тут Матреныч вспомнил Вовку Плугина. Владимира Александровича. Топографа из ГРП. Такую личность вряд ли забудешь до смерти.
И не то, что был Плугин неким героем, или хулиганом, совершил подвиг в достопамятные времена, или зажилил очередной долг… Просто запомнил себя в памяти коллег самобытными афоризмами. Ножик называл режиком. А жену Тамарку – Тамажонкой… И на все её распоряжения реагировал одной фразой: «Отойдь от… пропасти».
Матренычу работать с ним довелось и в тайге, и в камералке, жить в одной палатке, ездить на чем попало и часами просиживать над картами и кроками. В этакой многоосевой карусели так человека узнаешь, что тайн не остается.
В камералке Плугин сидел с геологами. Было в их кабинете пять–шесть столов, заваленных полевыми пикетажками, каменными образцами, газетами местными и столичными, и личными безделушками. Здесь пили чай, и не только, делились новостями и анекдотами. Плугин преуспевал.
После сытного обеда, который поглощался дома, Вовка Плугин всегда возвращался в приподнятом состоянии. И входя в кабинет, первым делом бил себя кулаками по пузу и сообщал: «Набил требуху под завязку! Как Николай Тюфеич говорил: «Едой и сном сил не вымотаешь!» Ух-ух! Теперь можно и попахать…» – и похохатывая, улыбаясь во все уши, с шумом усаживался за столом. Тут же вступал в дружеские пикировки геологов по поводу собственных цитат. И вдоволь наболтавшись, увлекался рабочими журналами. Искал цифровые описки и раскидывал неизбежные неувязки. Случались у Володьки с этими описками и неувязками периодические казусы. Инструментально-привязанные скважины и канавы выползали на неприступные хребты, пробитые с теодолитом и топором профиля путались, словно стежки-дорожки пьяных мужиков. От претензий геологов Вовка ужасно конфузился, сникал голосом и даже видной фигурой. И молча уходил искать неувязки и описки. Все как-то устраивалось лучшим образом.
В бесконечной производственной болтовне, Вовка Плугин ещё не раз взрывал общество афоризмами собственного сочинения. Повторяемыми им самим бессчетно раз. Пока они не «прилипали» к другим языкам. Становились солью анекдотов. «Болтать-то мы научились, научится бы молчать, как прибалты» – говорил Плугин по этому поводу. – Скажи, Игнас? – И геолог Игнас Купстайтис, литовец, попавший в Сибирь по распределению, и проживающий здесь холосто и обреченно, каждый раз отвечал Плугину:
– Н-на-ху…тор.
И все дружно поддерживали разговор жеребячьим ржанием.
И была ещё одна особенность у Володькиного характера: уединяться любил. Особенно там, где для уединений был неограниченный выбор.
 Селились геологи зачастую в палатках, вблизи таежных деревенек, а то и в них, бесплатно арендуя какой-нибудь брошенный дом, сарай, или другую «помойку с крышей». В некоторых не было даже полов. Раскладушки размещали на земле, между половых балок. Такую «бесполую жизнь» в «глуши помоек» Володька Плугин старался избежать. Ставил возле дома палатку, крышевал худой дровяник, заброшенный и дырявый сарай. Мучался сквозняками и дождевыми протёками, но в теремок не просился. Утром заявлялся в общую ночлежку раным-рано, шумно топтался возле ближайшей раскладушки с одним и тем же, позаимствованным у Матреныча, слоганом «Вставайте, граф, рассвет уже полощется!». И будил остальных. 
Как-то раз ехали на шлиховую съемку в предгорьях Западного Саяна, поселились для очередной десятидневной заездки в поселковой школе, здании деревянном и просторном, обогреваемом в прохладные летние дни и ночи только собственным теплом геологов. Но ни простор, ни общинное тепло, ни близость кухни и поварихи не удовлетворили Володьку Плугина. Выйдя во двор, он обозрел окрестности, выбирая место под палатку. И внезапно обнаружил под окном школы лестницу. Мысль созрела мгновенно. Пыжась, он водрузил лестницу на стену, супротив слухового окна крыши. И полез. А когда уже спускался вниз, неожиданно присел на перекладине. Володьку поразил вид с лестницы: красно-багровый закат над темно-зеленой маревой тайгой. Фантастический… этакий космос. Невообразимое умом пейзажное полотно. Полюбовавшись, Володька уже не тормозил.  Спустился, водрузил на спину огромный абалаковский рюкзак, захватил в левую руку спальник и полез вверх по лестнице.
– Э-э-й! Ты куда?!. С ума сдурел? – завопил вслед ему Юра Свиридов. Да и другие школьные поселенцы выскочили на его изумленный крик. И тоже добавили комментарии:
– Вернись, запасного топографа нет.
– А если понос?..
– Вовка, а как же насчет банкета «на влазинье»?
И ещё что-то содержательное, и напутственное.
На что Вовка Плугин, на мгновение остановившись и обернувшись вниз, уныло и обреченно ответил:
– А, может, у него там гнездо. – И полез дальше. Под лестницей не то треснуло, не то хребет Западного Саяна раскололся. На хохот геологов выбежала даже повариха, бросив на пол кастрюльку с чаем. Но Вовка молча и неукротимо поднялся до окна, ввалился в него с рюкзаком и спальником. И уже не вышел ни на банкет, ни в удобство во дворе.
 Афоризм был и до Плугина известен, как крылатое выражение, но с этого дня новое вовкино изреченье пошло по  нашим р… ртам. «А, может, у него там гнездо!» – вопили распоясавшиеся рты на любое удаление: в сортир ли кто шел, на свиданку ли с местной красоткой, на крик ворона из кущи леса, или испуганный утёк деревенского боровка.
По утрам топографа Плугина можно было наблюдать сидящим на лестничной перекладине. Туман над таежным распадком, подсвеченный восходящим солнцем, озвученный дальним криком безумной кукушки, мог свести с ума неземной явью. Лучи блистали цветным вееров, гасли мириадами фонариков и тут же вспыхивали, поджигая темноту хвойного горизонта. И даже по шиферной крыше искрило золотом.
Все десять дней (утр и вечеров) того заезда Плугин поднимался-спускался из своего «гнезда», не предав своего выбора. Никто из геологов, и даже дюже расположенный Матреныч (тогда ещё просто Лёша) и не пытались посетить его с дружеским визитом. Никто не видел «гнезда» воочию. Плугин наложил табу.  А когда уезжали, Вовка выбросил из слухового окна спальник, за ним рюкзак, спустился сам, даже не закрыв за собой створки. Не убрал на место лестницу и загрузился в вахтовку.
– Правильно, оставь… Может, вернемся через год-другой – одобрил вовкино решение Юрий Михалыч.
И когда уже деревенька осталась едва видимой группой замшелых домишек, кто-то прощально обронил:
– А, может, у них там гнездо было…