Витрина
Журналов

Постапокалиптика №12

Комментарии
0

категория журнала | Литература

Автор - Станислав Лем

Они вер­ну­лись на род­ную пла­нету, где за вре­мя меж­звездно­го по­лета прош­ло боль­ше ста лет и все так из­ме­нилось, что Зем­ля ста­ла чу­жой им. Дру­гие до­ма и дру­гие ма­шины, дру­гая одеж­да и дру­гая еда, да­же при­рода ста­ла нез­на­комой.
А лю­ди? Внеш­не они та­кие же, но что-то про­изош­ло с их ду­шами.
Ока­зыва­ет­ся, они те­перь не спо­соб­ны уби­вать – эту воз­можность у че­лове­ка отоб­ра­ли на ге­нети­чес­ком уров­не. Од­на­ко вмес­те с аг­рессив­ностью че­лове­чес­тво ут­ра­тило и неч­то боль­шее…
Есть ли бу­дущее у это­го яко­бы со­вер­шенно­го ми­ра?

Гла­ва 1 

Я не взял с со­бой ни­чего, да­же пла­ща. Мне ска­зали, что это не нуж­но. Поз­во­лили ос­та­вить чер­ный сви­тер: сой­дет. А ру­баш­ку я от­во­евал. Ска­зал, что бу­ду от­вы­кать пос­те­пен­но. В про­ходе, под на­вис­шим дни­щем ко­раб­ля, где мы сто­яли в тол­чее, Абс про­тянул мне ру­ку и мно­гоз­на­читель­но улыб­нулся.
– Толь­ко ти­ше…
Об этом я и сам пом­нил. Ос­то­рож­но сжал его паль­цы. Я был со­вер­шенно спо­ко­ен. Он хо­тел еще что-то ска­зать. Я из­ба­вил его от это­го, от­вернув­шись, слов­но ни­чего не за­метил, и под­нялся по сту­пень­кам внутрь ко­раб­ля. Стю­ар­десса по­вела ме­ня впе­ред меж­ду ря­дами кре­сел. Я не хо­тел от­дель­но­го ку­пе. Ус­пе­ли ли ее пре­дуп­ре­дить об этом? Крес­ло бес­шумно раз­дви­нулось. Она ис­пра­вила спин­ку крес­ла, улыб­ну­лась мне и отош­ла. Я сел. По­душ­ки бы­ли без­донно мяг­кие, как и всю­ду. Спин­ки та­кие вы­сокие, что я еле ви­дел дру­гих пас­са­жиров.
К яр­кости жен­ских на­рядов я уже при­вык, но муж­чин без вся­ких на то ос­но­ваний все еще по­доз­ре­вал в мас­ка­раде и все еще пи­тал роб­кую на­деж­ду, что уви­жу нор­маль­но оде­того че­лове­ка – жал­кий са­мо­об­ман. По­сад­ка за­кон­чи­лась быс­тро, ни у ко­го не бы­ло ба­гажа. Да­же пор­тфе­ля или свер­тка. У жен­щин то­же. Жен­щин бы­ло как буд­то боль­ше. Пе­редо мной си­дели две му­лат­ки в на­кид­ках из взъ­еро­шен­ных перь­ев по­пугая. Вид­но, та­кая те­перь бы­ла птичья мо­да. Даль­ше – ка­кая-то суп­ру­жес­кая па­ра с ре­бен­ком. Пос­ле яр­ких се­лено­форов пер­ро­на и тон­не­лей, пос­ле не­выно­симо кри­чащей, фос­фо­рес­ци­ру­ющей рас­ти­тель­нос­ти на ули­цах свет вог­ну­того по­тол­ка ка­зал­ся еле тле­ющим. Ру­ки мне ме­шали, я прис­тро­ил их на ко­ленях.
Все уже си­дели. Во­семь ря­дов се­рых кре­сел, ве­терок, не­сущий за­пах хвои, сти­ха­ющие раз­го­воры. Я ожи­дал пре­дуп­режде­ния о стар­те, ка­ких-ни­будь сиг­на­лов, при­каза прис­тегнуть­ся рем­ня­ми – ни­чего по­доб­но­го, од­на­ко, не про­изош­ло. Ка­кие-то не­яс­ные те­ни, слов­но си­лу­эты бу­маж­ных птиц, поп­лы­ли на­зад по ма­тово­му по­тол­ку. «Что за чер­товщи­на с эти­ми пти­цами? – бес­по­мощ­но по­думал я. – Мо­жет, это что-ни­будь оз­на­ча­ет?»
Я слов­но оде­реве­нел от пос­то­ян­но­го ста­рания не сде­лать че­го-ни­будь не­подо­ба­юще­го. Так бы­ло уже че­тыре дня. С пер­вой ми­нуты. Я не­из­менно от­ста­вал от со­бытий, и пос­то­ян­ные уси­лия по­нять ка­кую-ни­будь бе­седу или си­ту­ацию прев­ра­щали это нап­ря­жение в чувс­тво, близ­кое к от­ча­янию. Я был убеж­ден, что и ос­таль­ные чувс­тву­ют то же са­мое, но мы не го­вори­ли об этом, да­же на­еди­не. Мы толь­ко под­шу­чива­ли над собс­твен­ной мощью, над тем из­бытком сил, ко­торый у нас сох­ра­нил­ся: ведь и впрямь при­ходи­лось все вре­мя быть на­чеку. По­нача­лу, нап­ри­мер, пы­та­ясь встать, я под­пры­гивал до по­тол­ка, а лю­бая взя­тая в ру­ки вещь ка­залась мне пус­той, бу­маж­ной. Но уп­равлять собс­твен­ным те­лом я на­учил­ся быс­тро. Здо­рова­ясь, уже ни­кому не при­чинял бо­ли сво­им ру­копо­жати­ем. Это бы­ло прос­то. Толь­ко, к со­жале­нию, не так важ­но.
Сле­ва от ме­ня си­дел плот­ный за­горе­лый муж­чи­на с не­ес­тес­твен­но блес­тя­щими гла­зами, воз­можно, от кон­так­тных линз. Вне­зап­но он ис­чез: его крес­ло раз­рослось, по­руч­ни под­ня­лись вверх и со­еди­нились, об­ра­зовав неч­то вро­де яй­це­вид­но­го ко­кона. Еще нес­коль­ко че­ловек ис­чезло в та­ких же ка­бинах, по­хожих на раз­бухшие сар­ко­фаги. Что они там де­лали? Впро­чем, с по­доб­ны­ми за­гад­ка­ми я стал­ки­вал­ся на каж­дом ша­гу и ста­рал­ся не по­казы­вать удив­ле­ния, ес­ли они ме­ня не­пос­редс­твен­но не ка­сались.
Ин­те­рес­но, что к лю­дям, ко­торые пя­лили на нас гла­за, уз­нав, кто мы та­кие, я от­но­сил­ся до­воль­но без­различ­но. Их изум­ле­ние не за­дева­ло ме­ня, хо­тя я сра­зу по­нял, что в нем нет ни кап­ли вос­хи­щения. Раз­дра­жали ме­ня ско­рее те, кто за­ботил­ся о нас, – сот­рудни­ки Адап­та. А боль­ше все­го, по­жалуй, док­тор Абс, по­тому что он об­ра­щал­ся со мной, как врач с не­обыч­ным па­ци­ен­том, до­воль­но удач­но при­киды­ва­ясь, что име­ет де­ло как раз с впол­не нор­маль­ным че­лове­ком. А ког­да прит­во­рять­ся ста­нови­лось не­воз­можно, он ос­трил.
Мне на­до­ели его ос­тро­ты и прит­ворная не­пос­редс­твен­ность. Лю­бой встреч­ный (так по край­ней ме­ре я по­лагал), ес­ли его спро­сить, приз­нал бы ме­ня или Ола­фа се­бе по­доб­ным – ведь не столь­ко мы са­ми дол­жны бы­ли ка­зать­ся не­нор­маль­ны­ми, сколь­ко на­ше прош­лое, дей­стви­тель­но не­обыч­ное. Но док­тор Абс, как и все в Адап­те, знал, что и са­ми мы дру­гие. В на­шем от­ли­чии от дру­гих не бы­ло ни­чего по­чет­но­го, оно бы­ло лишь по­мехой для по­нима­ния, для са­мого прос­то­го раз­го­вора, да что там – мы да­же не зна­ли, как те­перь от­кры­вать две­ри, пос­коль­ку двер­ные руч­ки ис­чезли лет пять­де­сят-шесть­де­сят на­зад.
Старт нас­ту­пил не­ожи­дан­но. Тя­жесть не из­ме­нилась ни на й­оту, ни один звук не про­ник в гер­ме­тичес­кую ка­бину, те­ни все так же мер­но плы­ли по по­тол­ку – мо­жет быть, мно­голет­ний опыт, вы­рабо­тав­ший­ся ин­стинкт вне­зап­но под­ска­зали мне, что мы на­ходим­ся в прос­транс­тве, и это бы­ла уве­рен­ность, а не пред­по­ложе­ние.
Впро­чем, ме­ня за­нима­ло сов­сем дру­гое. Уж слиш­ком лег­ко мне уда­лось нас­то­ять на сво­ем. Да­же Ос­вамм не очень-то воз­ра­жал. До­воды, ко­торые выд­ви­гали они с Аб­сом, бы­ли не­убе­дитель­ны, я сам мог бы при­думать луч­ше. Они нас­та­ива­ли толь­ко на од­ном – что каж­дый из нас дол­жен ле­теть от­дель­но. Они да­же не ста­вили мне в ви­ну то, что я под­бил на эту по­ез­дку и Ола­фа (ес­ли б не я, он, на­вер­но, сог­ла­сил­ся бы ос­тать­ся у них по­доль­ше). Это на­води­ло на раз­мышле­ния. Я ожи­дал ос­ложне­ний, че­го-то та­кого, что в са­мую пос­леднюю ми­нуту све­дет весь мой план на нет, но ни­чего не про­изош­ло – и вот я ле­чу. Это пос­леднее пу­тешес­твие дол­жно за­кон­чить­ся че­рез пят­надцать ми­нут.
Со­вер­шенно яс­но: то, что я за­думал, и то, как я до­бивал­ся дос­рочно­го отъ­ез­да, не бы­ло для них не­ожи­дан­ностью. По­доб­ные ре­ак­ции, по-ви­димо­му, бы­ли вне­сены в их ка­талог, зна­чились в их пси­хотех­ни­чес­ких таб­ли­цах под со­от­ветс­тву­ющи­ми но­мера­ми, как сте­ре­отип по­веде­ния, свой­ствен­ный имен­но та­ким мо­лод­чи­кам, как я. Они поз­во­лили мне ле­теть – по­чему? Опыт под­ска­зывал им, что я все рав­но не справ­люсь сам? Ведь вся эта «са­мос­то­ятель­ная» эс­ка­пада сво­дилась к пе­реле­ту из од­но­го пор­та в дру­гой, где ме­ня дол­жен был ждать кто-то из зем­но­го Адап­та, и все, что мне пред­сто­яло са­мому со­вер­шить, это отыс­кать нуж­но­го че­лове­ка в ус­ловлен­ном мес­те.
Что-то слу­чилось. Пос­лы­шались воз­бужден­ные го­лоса. Я выг­ля­нул из сво­его крес­ла. Жен­щи­на, си­дев­шая че­рез нес­коль­ко ря­дов от ме­ня, от­тол­кну­ла стю­ар­дессу, и та, слов­но от это­го не та­кого уж силь­но­го тол­чка, пя­тилась по про­ходу мед­ленно, как-то ав­то­мати­чес­ки, а жен­щи­на пов­то­ряла: «Я не поз­во­лю! Пусть это ко мне не при­каса­ет­ся!» Ли­ца жен­щи­ны я не ви­дел. Соп­ро­вож­давший ее муж­чи­на, схва­тив ее за ру­ку, что-то ус­по­ка­ива­юще го­ворил ей. Что оз­на­чала эта сце­на? Ос­таль­ные пас­са­жиры прос­то не об­ра­тили на нее вни­мания. В ко­торый уж раз ме­ня ох­ва­тило ощу­щение не­имо­вер­ной от­чужден­ности. Я пог­ля­дел сни­зу вверх на стю­ар­дессу. Она ос­та­нови­лась как раз воз­ле мо­его крес­ла все с той же не­из­менной улыб­кой. Де­вуш­ка улы­балась ис­крен­не, яв­но не ра­ди то­го, что­бы скрыть огор­че­ние. Она не прит­во­рялась спо­кой­ной – она дей­стви­тель­но бы­ла спо­кой­на.
– Выпь­ете что-ни­будь? Прум, экс­тран, морр, сидр?
Ме­лодич­ный го­лос. Я от­ри­цатель­но по­качал го­ловой. Мне хо­телось ска­зать ей что-ни­будь при­ят­ное, но я ре­шил­ся все­го лишь на ба­наль­ный воп­рос:
– Ког­да по­сад­ка?
– Че­рез шесть ми­нут. Съ­еди­те что-ни­будь? Вам не­зачем спе­шить. Мож­но ос­тать­ся и пос­ле по­сад­ки.
– Нет, бла­года­рю.
Она отош­ла.
В воз­ду­хе, пря­мо пе­ред гла­зами, на фо­не спин­ки сто­яв­ше­го пе­редо мной крес­ла, воз­никла слов­но вы­рисо­ван­ная быс­трым дви­жени­ем кон­чи­ка тле­ющей па­пиро­сы над­пись: СТРА­ТО. Я нак­ло­нил­ся, что­бы пос­мотреть, от­ку­да она взя­лась, и вздрог­нул – спин­ка мо­его крес­ла пос­ле­дова­ла за мной и мяг­ко об­ня­ла ме­ня. Я уже знал, что ме­бель пре­дуп­ре­дитель­но ре­аги­ру­ет на лю­бое из­ме­нение по­зы, но все вре­мя за­бывал об этом. Это бы­ло неп­ри­ят­но – слов­но кто-то сле­дил за каж­дым тво­им дви­жени­ем. Я поп­ро­бовал вер­нуть­ся в преж­нее по­ложе­ние, но, вид­но, сде­лал это слиш­ком энер­гично. Крес­ло не пра­виль­но по­няло мои на­мере­ния и рас­кры­лось, сов­сем как кро­вать. Я вско­чил. Что за иди­отизм! Боль­ше са­мо­об­ла­дания. На­конец усел­ся сно­ва. Бук­вы ро­зово­го СТРА­ТО зад­ро­жали и прев­ра­тились в дру­гие: ТЕР­МИ­НАЛ. Ни­каких тол­чков, пре­дуп­режде­ний, свис­та. Раз­дался да­лекий звук, на­поми­нав­ший ро­жок поч­таль­она, че­тыре оваль­ные две­ри в кон­це про­ходов меж­ду си­день­ями ши­роко рас­пахну­лись, и внутрь вор­вался глу­хой, всеп­ро­ника­ющий шум, слов­но гул мо­ря. Го­лоса пас­са­жиров бес­след­но по­тону­ли в этом шу­ме.
Я про­дол­жал си­деть, а лю­ди вы­ходи­ли. Один за дру­гим мель­ка­ли на фо­не ль­юще­гося сна­ружи све­та их си­лу­эты – то зе­леным, то пур­пурным, то ли­ловым – нас­то­ящий бал-мас­ка­рад. На­конец все выш­ли. Я встал. Ма­шиналь­но одер­нул сви­тер. Как-то не­лепо так ид­ти, с пус­ты­ми ру­ками. Из две­рей тя­нул прох­ладный ве­терок. Я обер­нулся. Стю­ар­десса сто­яла у пе­рего­род­ки, не ка­са­ясь ее спи­ной. На ли­це ее зас­ты­ла все та же ра­душ­ная улыб­ка, об­ра­щен­ная те­перь к пус­тым ря­дам кре­сел, ко­торые на­чали не­тороп­ли­во свер­ты­вать­ся, скла­дывать­ся, слов­но ка­кие-то мя­сис­тые цве­ты, од­ни быс­трее, дру­гие чуть мед­ленней – и это бы­ло единс­твен­ным, что дви­галось под ак­компа­немент плы­вуще­го че­рез оваль­ные две­ри всеп­ро­ника­юще­го про­тяж­но­го шу­ма, на­поми­нав­ше­го о мо­ре. «Не хо­чу, что­бы это ко мне при­каса­лось!» В улыб­ке вдруг по­чуди­лось мне что-то зло­вещее. По­дой­дя к две­ри, я ска­зал:
– До сви­дания…
– Всег­да к ва­шим ус­лу­гам.
Зна­чение этих слов, та­ких стран­ных в ус­тах мо­лодой кра­сивой жен­щи­ны, я осоз­нал не сра­зу, лишь ког­да от­вернул­ся и сто­ял в две­рях. Я хо­тел пос­та­вить но­гу на сту­пень­ку, но тра­па не бы­ло. Меж­ду ме­тал­ли­чес­ким кор­пу­сом и кра­ем пер­ро­на зи­яла щель мет­ро­вой ши­рины. Те­ряя рав­но­весие от не­ожи­дан­ности, не­лов­ко прыг­нул и уже в воз­ду­хе по­чувс­тво­вал, как ме­ня буд­то под­хва­тыва­ет сни­зу ка­кой-то не­види­мый по­ток, пе­рено­сит че­рез пус­то­ту и мяг­ко опус­ка­ет на бе­лую, уп­ру­го прог­нувшу­юся по­вер­хность. На­вер­но, в по­лете у ме­ня был до­воль­но не­лепый вид, по­тому что я пой­мал нес­коль­ко ве­селых взгля­дов, бро­шен­ных в мою сто­рону. Я быс­тро по­вер­нулся и по­шел вдоль пер­ро­на. Ра­кета, на ко­торой я при­летел, ле­жала глу­боко в вы­ем­ке, от­де­лен­ной от края пер­ро­на ни­чем не ого­рожен­ной пус­то­той. Я слов­но нев­зна­чай приб­ли­зил­ся к этой пус­то­те и сно­ва по­чувс­тво­вал, как что-то уп­ру­го от­тол­кну­ло ме­ня от бе­лого края. Я хо­тел бы­ло вы­яс­нить, где ис­точни­ки этой стран­ной си­лы, и вдруг слов­но оч­нулся – ведь это уже Зем­ля.
По­ток лю­дей ув­лек ме­ня, я брел в тол­пе, ме­ня тол­ка­ли со всех сто­рон. Я да­же не раз­гля­дел как сле­ду­ет, до че­го гро­маден этот зал. Впро­чем, был ли это один зал? Ни­каких стен, бе­лый, свер­ка­ющий, взме­тен­ный ввысь раз­мах не­имо­вер­ных крыль­ев, меж­ду ни­ми – ко­лон­ны, соз­данные го­ловок­ру­житель­ным смер­чем. Что это? Стре­мящи­еся вверх ги­гант­ские фон­та­ны ка­кой-то гус­той жид­кости, прос­ве­чен­ные из­нутри раз­ноцвет­ны­ми про­жек­то­рами? Нет. Вер­ти­каль­ные стек­лянные тон­не­ли, по ко­торым про­носи­лись вверх ве­рени­цы рас­плы­вав­шихся в стре­митель­ном по­лете ма­шин? Я уже ни­чего не по­нимал. Ме­ня неп­ре­рыв­но тол­ка­ли, по­вора­чива­ли, я пы­тал­ся выб­рать­ся из этой му­равь­иной тол­чеи на сво­бод­ное мес­то, но сво­бод­но­го мес­та не бы­ло. Я был на го­лову вы­ше всех и по­тому смог уви­деть, что опус­тевшая ра­кета уда­ля­ет­ся, – впро­чем, нет, это мы уп­лы­вали от нее вмес­те с пер­ро­ном.
Ввер­ху свер­ка­ли ог­ни, в их блес­ке тол­па ис­кри­лась и пе­рели­валась. Те­перь пло­щад­ка, на ко­торой мы сгру­дились, на­чала под­ни­мать­ся, и я уви­дел да­леко вни­зу двой­ные бе­лые по­лосы, за­битые людь­ми, и чер­ные зи­яющие ще­ли вдоль бес­по­мощ­но зас­тывших ог­ромных кор­пу­сов ра­кет, по­доб­ных на­шей. Их здесь бы­ли де­сят­ки. Дви­жущий­ся пер­рон по­вора­чивал, ус­ко­рял бег, по­дымал­ся к вер­хним яру­сам. По ним, как по не­мыс­ли­мым, ли­шен­ным вся­кой опо­ры ви­аду­кам, ше­лес­тя, взви­вая вне­зап­ны­ми вих­ря­ми во­лосы лю­дей, про­носи­лись ок­руглые, дро­жащие от ско­рос­ти те­ни, со слив­ши­мися в сплош­ную све­тящу­юся лен­ту сиг­наль­ны­ми ог­ня­ми; по­том не­сущая нас по­вер­хность на­чала раз­вет­влять­ся, де­лить­ся вдоль не­види­мых швов, моя по­лоса про­носи­лась сквозь по­меще­ния, за­пол­ненные си­дев­ши­ми и сто­яв­ши­ми людь­ми, их ок­ру­жало мно­жес­тво мел­ких ис­ко­рок, буд­то они жгли раз­ноцвет­ные бен­галь­ские ог­ни.
Я не знал, ку­да смот­реть. Пе­редо мной сто­ял муж­чи­на в чем-то пу­шис­том, как мех, пе­рели­вав­шемся ме­тал­ли­чес­ким блес­ком. Он дер­жал под ру­ку жен­щи­ну в пур­пу­ре. Ее платье бы­ло усе­яно ог­ромны­ми, как на пав­линь­их перь­ях, гла­зами, и эти гла­за ми­гали. Нет, мне не по­каза­лось; гла­за ее платья в са­мом де­ле от­кры­вались и зак­ры­вались. По­лоса, на ко­торой я сто­ял за этой па­рой сре­ди еще де­сят­ка лю­дей, все на­бира­ла ско­рость. За дым­ча­то-бе­лыми, стек­ло­вид­ны­ми плос­костя­ми то и де­ло воз­ни­кали раз­ноцвет­но ос­ве­щен­ные про­ходы с проз­рачны­ми по­тол­ка­ми, по ко­торым не­ус­танно шли сот­ни ног на сле­ду­ющем, вер­хнем эта­же; про­ника­ющий всю­ду шум то рас­те­кал­ся, то сли­вал­ся вновь, ког­да оче­ред­ной тон­нель этой не­ведо­мо ку­да ве­дущей до­роги сдав­ли­вал ты­сячи люд­ских го­лосов и не­понят­ных лишь мне од­но­му зву­ков; в глу­бине прос­транс­тво про­реза­ли мча­щи­еся по­лосы ка­ких-то не­понят­ных ма­шин – быть мо­жет, ле­та­ющих, – иног­да они шли на­ис­кось вверх или ус­трем­ля­лись вниз, ввин­чи­ва­ясь в прос­транс­тво. Но ниг­де не вид­но бы­ло ни рель­сов, ни не­сущих опор воз­душной до­роги. Ког­да же эти вих­ри ос­та­нав­ли­вали на миг свой стре­митель­ный бег, из-за них по­яв­ля­лись ог­ромные ве­личес­твен­но-мед­ли­тель­ные плат­формы, за­пол­ненные людь­ми, – слов­но па­рящие прис­та­ни, ко­торые дви­гались в раз­ных нап­равле­ни­ях, рас­хо­дились, под­ни­мались и, ка­залось, про­низы­вали друг дру­га, но это бы­ло уже об­ма­ном зре­ния. Труд­но бы­ло ос­та­новить взгляд на чем-ни­будь не­под­вижном, по­тому что все кру­гом, ка­залось, сос­то­яло имен­но из дви­жения, и да­же то, что я сна­чала при­нял за кры­ловид­ный свод, ока­залось лишь на­висав­ши­ми друг над дру­гом яру­сами, над ко­торы­ми те­перь воз­никли дру­гие, еще бо­лее вы­сокие. Вне­зап­но про­сочив­шись сквозь стек­листые сво­ды, сквозь эти за­гадоч­ные ко­лон­ны, от­ра­зив­шись от се­реб­ристо-бе­лых плос­костей, за­полы­хало на всех из­ги­бах прос­транс­тва, на всех про­ходах, на ли­цах лю­дей тя­желое, пур­пурное за­рево, как буд­то где-то да­леко, в са­мом сер­дце ги­гант­ско­го зда­ния за­пылал атом­ный огонь. Зе­леный свет пля­шущих без ус­та­ли не­онов по­мут­нел, мо­лоч­ные па­рабо­личес­кие конт­рфор­сы по­розо­вели. Этот баг­ря­нец, вне­зап­но за­пол­нивший все вок­руг, ка­залось, пред­ве­щал ка­тас­тро­фу, но ник­то не об­ра­тил на не­го ни ма­лей­ше­го вни­мания. Я да­же не за­метил, ког­да он ис­чез.
У кра­ев на­шей по­лосы то и де­ло по­яв­ля­лись вра­ща­ющи­еся зе­леные коль­ца, слов­но по­вис­шие в воз­ду­хе не­оно­вые об­ру­чи; тог­да часть лю­дей пе­рехо­дила на под­плы­ва­ющие от­вет­вле­ния дру­гой по­лосы или лес­тни­цы; я за­метил, что сквозь зе­леные коль­ца это­го ог­ня мож­но бы­ло про­ходить сво­бод­но, слов­но они бы­ли не­мате­ри­аль­ны.
Не­кото­рое вре­мя я без­воль­но поз­во­лял бе­лой до­рож­ке уно­сить ме­ня все даль­ше, как вдруг мне приш­ло в го­лову, что я, быть мо­жет, уже за пре­дела­ми пор­та, и этот не прав­до­подоб­ный пей­заж изог­ну­того, слов­но рву­щего­ся в по­лет стек­ла и есть уже го­род, а тот го­род, ко­торый я ког­да-то по­кинул, су­щес­тву­ет лишь в мо­ей па­мяти.
– Прос­ти­те, – я кос­нулся пле­ча сто­яв­ше­го впе­реди муж­чи­ны, – где мы на­ходим­ся?
Муж­чи­на и его спут­ни­ца пос­мотре­ли на ме­ня. Их под­ня­тые ко мне ли­ца вы­рази­ли удив­ле­ние. Я все же на­де­ял­ся, что при­чиной то­му толь­ко мой рост.
– На по­лиду­ке, – ска­зал муж­чи­на. – Ка­кой у вас стык?
Я не по­нял ни сло­ва.
– Мы… еще в пор­ту?
– Ко­неч­но, – ска­зал он, по­мед­лив.
– А где… Внеш­ний Круг?
– Вы его уже про­пус­ти­ли. При­дет­ся дуб­лить.
– Луч­ше раст из Ме­рида, – вме­шалась жен­щи­на. Ка­залось, все гла­за ее платья по­доз­ри­тель­но и удив­ленно вгля­дыва­лись в ме­ня.
– Раст? – пов­то­рил я бес­по­мощ­но.
– Вон там… – она по­каза­ла ту­да, где сквозь под­плы­ва­ющий зе­леный круг прос­ве­чива­ло пус­тое воз­вы­шение с се­реб­ря­но-чер­ны­ми по­лоса­тыми бо­ками, по­хожее на кор­пус стран­но раз­ма­леван­ной, ле­жащей на бо­ку ра­кеты. Я поб­ла­года­рил и со­шел с до­рож­ки, но, ви­димо, не там, где по­лага­лось, по­тому что рез­кий тол­чок ед­ва не оп­ро­кинул ме­ня. Мне уда­лось удер­жать­ся на но­гах, но ме­ня так зак­ру­тило, что я не знал, ку­да ид­ти. По­ка я раз­мышлял, как быть, мес­то мо­ей пе­ресад­ки да­леко отош­ло от се­реб­ря­но-чер­но­го воз­вы­шения, на ко­торое по­казы­вала жен­щи­на, и я уже не мог его отыс­кать. Боль­шинс­тво лю­дей, сто­яв­ших ря­дом, пе­рехо­дило на нак­лонную по­лосу, ус­трем­лявшу­юся вверх, и я сде­лал то же са­мое. Уже став на по­лосу, я уви­дел ог­ромную, не­под­вижно пы­лав­шую в воз­ду­хе над­пись: ДУК ЦЕНТР – бук­вы бы­ли та­кие гро­мад­ные, что на­чало и ко­нец над­пи­си не уме­щались в по­ле зре­ния. Ме­ня бес­шумно вы­нес­ло на ги­гант­ский, чуть ли не ки­ломет­ро­вый пер­рон, от ко­торо­го как раз от­де­лял­ся ве­рете­но­об­разный ко­рабль. По ме­ре то­го как он под­ни­мал­ся, ста­нови­лось все вид­нее его про­дыряв­ленное ос­ве­щен­ны­ми ок­на­ми дни­ще. Кто зна­ет, мо­жет быть, имен­но этот ко­рабль-ле­ви­афан и был пер­ро­ном, а я на­ходил­ся на «рас­те» – да­же спро­сить бы­ло не­кого, вок­руг бы­ло без­людно. Вид­но, я по­пал не ту­да. Часть мо­его «пер­ро­на» бы­ла зас­тро­ена ка­кими-то сплюс­ну­тыми по­меще­ни­ями без пе­ред­них стен. По­дой­дя, я уви­дел что-то вро­де низ­ких, сла­бо ос­ве­щен­ных бок­сов, в ко­торых ря­дами сто­яли чернью ма­шины. Я при­нял их за ав­то­моби­ли. Не ус­пел я отой­ти, как две бли­жай­шие ко мне ма­шины выд­ви­нулись из сво­их ниш и обош­ли ме­ня, с мес­та раз­ви­вая ог­ромную ско­рость, – и преж­де чем они ис­чезли вда­ли на па­рабо­личес­ких скло­нах, я уви­дел, что у них нет ни ко­лес, ни окон, ни две­рей. Они ка­зались об­те­ка­емы­ми, как ог­ромные чер­ные кап­ли. «Ав­то­моби­ли или нет – во вся­ком слу­чае, ка­кая-то сто­ян­ка, – по­думал я. – Мо­жет быть, как раз тех са­мых „рас­тов“?» По-ви­димо­му, луч­ше все­го бы­ло обож­дать, по­ка не по­явит­ся кто-ни­будь, и от­пра­вить­ся вмес­те с ним или по край­ней мо­ре что-ни­будь ра­зуз­нать. Од­на­ко мой пер­рон, слег­ка при­под­ня­тый, слов­но кры­ло не­видан­но­го са­моле­та, про­дол­жал ос­та­вать­ся без­людным, и лишь чер­ные ма­шины од­на за дру­гой вы­рыва­лись из сво­их ниш и уно­сились в од­ну и ту же сто­рону. Я по­дошел к са­мому краю пер­ро­на, и уп­ру­гая не­види­мая си­ла сно­ва от­тол­кну­ла ме­ня. Пер­рон и впрямь ви­сел в воз­ду­хе, ни на что не опи­ра­ясь. Под­няв го­лову, я уви­дел мно­жес­тво та­ких же пер­ро­нов, так же не­под­вижно па­рящих в прос­транс­тве, сла­бо ос­ве­щен­ных; на дру­гих пер­ро­нах, к ко­торым швар­то­вались ра­кеты, свер­ка­ли боль­шие сиг­наль­ные лам­пы. Но нет – это бы­ли не ра­кеты. Это да­же не по­ходи­ло на тот ко­рабль, ко­торый дос­та­вил ме­ня сю­да с Лу­ны.
Я сто­ял дол­го, по­ка не уви­дел, как на фо­не ка­ких-то сле­ду­ющих за­лов (впро­чем, не мо­гу с уве­рен­ностью ска­зать, что это бы­ли не зер­каль­ные от­ра­жения то­го за­ла, в ко­тором я сто­ял) мер­но поп­лы­ли в воз­ду­хе ог­ненные бук­вы СО­АМО СО­АМО СО­АМО. Пе­рерыв, го­лубо­ватая вспыш­ка и по­том НЕ­ОНАКС НЕ­ОНАКС НЕ­ОНАКС – быть мо­жет, наз­ва­ния стан­ций или рек­ла­ма про­дук­тов. Мне это ни о чем не го­вори­ло. «Сей­час как раз са­мое вре­мя. Мне дав­но по­ра най­ти это­го пар­ня из Адап­та», – по­думал я, по­вер­нулся на каб­лу­ках, отыс­кал иду­щую в об­ратную сто­рону до­рож­ку и спус­тился вниз. Я ока­зал­ся сов­сем не на том яру­се и да­же не в том за­ле, где был рань­ше, – здесь не бы­ло тех ог­ромных ко­лонн. Впро­чем, мо­жет быть, эти ко­лон­ны ку­да-ни­будь ис­чезли, мне уже все ка­залось воз­можным.
Я очу­тил­ся сре­ди це­лой ро­щи фон­та­нов, по­том по­пал в бе­ло-ро­зовый зал, где тол­пи­лись жен­щи­ны. Про­ходя ми­мо од­но­го из фон­та­нов, я от не­чего де­лать су­нул ру­ку в его под­све­чен­ную струю – мо­жет, по­тому, что при­ят­но бы­ло встре­тить что-ни­будь хоть нем­но­го зна­комое. Но ру­ка не ощу­тила ни­чего, эти фон­та­ны бы­ли без во­ды. По­том мне по­чудил­ся за­пах цве­тов. Я под­нял ру­ку – она пах­ла, как ты­сяча кус­ков ту­алет­но­го мы­ла сра­зу. Я не­воль­но на­чал вы­тирать ее о брю­ки. Это бы­ло как раз пе­ред за­лом, где на­ходи­лись жен­щи­ны, од­ни толь­ко жен­щи­ны. На ко­ридор пе­ред ту­але­том это не по­ходи­ло. Впро­чем, раз­ве тут раз­бе­решь­ся? Спра­шивать не хо­телось. Я по­вер­нул об­ратно. Ка­кой-то юно­ша, оде­тый так, слов­но на нем зас­ты­ла рас­текша­яся по те­лу ртуть, раз­дувша­яся бу­фами – или вспе­нив­ша­яся? – на пле­чах и в об­тяжку на бед­рах, раз­го­вари­вал со свет­ло­воло­сой де­вуш­кой, прис­ло­нив­шей­ся к ча­ше фон­та­на. Де­вуш­ка в свет­лом платье, со­вер­шенно обыч­ном, – что при­обод­ри­ло ме­ня – дер­жа­ла в ру­ках бу­кет блед­но-ро­зовых цве­тов и, пря­ча в них ли­цо, гла­зами улы­балась юно­ше. Но, ос­та­новив­шись воз­ле них и уже от­крыв рот, я уви­дел вдруг, что она ест эти цве­ты – и на миг у ме­ня пе­рех­ва­тило ды­хание. Она спо­кой­но же­вала неж­ные ле­пес­тки. Ее взгляд сколь­знул по мне. Зас­тыл. Но к это­му я уже при­вык. Я спро­сил, где на­ходит­ся Внеш­ний Круг.
Мне по­каза­лось, что юно­шу неп­ри­ят­но уди­вило или да­же ра­зоз­ли­ло, что кто-то ос­ме­лил­ся прер­вать их бе­седу. Вид­но, я со­вер­шил бес­так­тность. Он пос­мотрел вверх, по­том опус­тил гла­за, слов­но ду­мая, что раз­гадка мо­его рос­та в ка­ких-то хо­дулях. И да­же не от­ве­тил.
– О, вон там, – вос­клик­ну­ла де­вуш­ка, – раст на вук, ваш раст, быс­трее, вы еще ус­пе­ете!
Я пус­тился бе­гом в ука­зан­ную сто­рону, сам не зная ку­да, ведь я по-преж­не­му по­нятия не имел, как выг­ля­дит этот прок­ля­тый раст. Про­бежав ша­гов де­сять, я уви­дел се­реб­ристую во­рон­ку, спус­ка­ющу­юся свер­ху, ос­но­вание од­ной из тех ог­ромных ко­лонн, ко­торые так по­рази­ли ме­ня, – не­уже­ли это бы­ли ле­та­ющие ко­лон­ны? – лю­ди спе­шили ту­да со всех сто­рон, и вне­зап­но я стол­кнул­ся с кем-то на бе­гу. Я да­же не по­кач­нулся, лишь ос­та­новил­ся как вко­пан­ный, но тот, при­земис­тый тол­стяк в оран­же­вом кос­тю­ме, упал, и с ним про­изош­ло неч­то не­веро­ят­ное: его кос­тюм за­вял на гла­зах, съ­ежил­ся, как про­коло­тый воз­душный ша­рик. Я сто­ял над ним, со­вер­шенно оше­лом­ленный, не в си­лах да­же про­бор­мо­тать из­ви­нения. Он под­нялся, пос­мотрел на ме­ня ис­подлобья, но ни­чего не ска­зал, от­вернул­ся и ото­шел ши­роким ша­гом, ма­нипу­лируя ру­ками пе­ред грудью, – кос­тюм его сно­ва как бы на­пол­нился и стал кра­сивым.
На том мес­те, ко­торое ука­зыва­ла де­вуш­ка, уже ни­кого не бы­ло. Пос­ле это­го прик­лю­чения я мах­нул ру­кой на по­ис­ки всех этих рас­тов, ду­ков, сты­ков, Внеш­не­го Кру­га и ре­шил выб­рать­ся из пор­та. При­об­ре­тен­ный опыт не рас­по­лагал к раз­го­ворам с про­хожи­ми, по­это­му я по­ехал на­угад – вверх, вслед за го­лубой, на­ис­кось про­веден­ной стре­лой, без осо­бых вол­не­ний про­низав собс­твен­ным те­лом од­ну за дру­гой две пла­мене­ющие в воз­ду­хе над­пи­си: ВНУТ­РЕННИЕ ЛИ­НИИ. Я по­пал на эс­ка­латор, до­воль­но мно­голюд­ный. Сле­ду­ющий этаж был вы­дер­жан в приг­лу­шен­ных брон­зо­вых то­нах с про­жил­ка­ми в ви­де зо­лотых вос­кли­цатель­ных зна­ков. Плав­ные пе­рехо­ды по­тол­ков и вог­ну­тых стен. Ко­ридо­ры, ли­шен­ные сво­дов, слов­но то­нущие на­вер­ху в све­тящем­ся пу­хе. Ста­ло ка­зать­ся, что близ­ко жи­лые по­меще­ния, все ок­ру­жа­ющее чем-то на­поми­нало сис­те­му ги­гант­ских за­лов ка­кой-ни­будь гос­ти­ницы: окон­ца, ни­кели­рован­ные тру­бы вдоль стен, ни­ши, где си­дели ка­кие-то чи­нов­ни­ки, – не то об­менные пун­кты, не то поч­та, не знаю, я шел даль­ше. Те­перь я был поч­ти уве­рен, что эта до­рога не вы­ведет ме­ня к вы­ходу и что, су­дя по дли­тель­нос­ти подъ­ема, я на­хожусь уже в над­земной час­ти пор­та. Нес­мотря на это, я про­дол­жал ид­ти в том же нап­равле­нии. Не­ожи­дан­ное без­людье, ма­лино­вые пли­ты с ис­кря­щими­ся звез­дочка­ми, ше­рен­ги две­рей. Бли­жай­шая дверь бы­ла при­от­кры­та. Я заг­ля­нул. Од­новре­мен­но со мной с про­тиво­полож­ной сто­роны заг­ля­нул ка­кой-то ог­ромный пле­чис­тый че­ловек – я сам в зер­ка­ле во всю сте­ну. Я рас­пахнул дверь. Фар­фор, се­реб­ристые труб­ки, ни­кели­ров­ка. Ту­алет.
Хо­телось сме­ять­ся, но в об­щем я чувс­тво­вал се­бя до­воль­но глу­по. Я быс­тро по­вер­нул об­ратно – дру­гой ко­ридор, мо­лоч­но-бе­лые до­рож­ки, плы­вущие вниз. По­руч­ни эс­ка­лато­ра мяг­кие, теп­лые, я не счи­тал ухо­дящие эта­жи, лю­дей ста­нови­лось все боль­ше, они ос­та­нав­ли­вались воз­ле пок­ры­тых эмалью ящи­ков, вы­рас­тавших из стен на каж­дом ша­гу – при­кос­но­вение паль­ца, что-то па­дало в ру­ку, они пря­тали это в кар­ман и шли даль­ше. Не знаю за­чем – я сде­лал точ­но то же, что шед­ший впе­реди че­ловек в прос­торном фи­оле­товом оде­янии: на­жал кон­чи­ком паль­ца на ед­ва за­мет­ную вог­ну­тость кла­виша, пря­мо в под­став­ленную ру­ку упа­ла цвет­ная, теп­лая по­луп­розрач­ная труб­ка. Я пот­ряс ее, под­нес к гла­зам – ка­кие-то пи­люли? Нет. Проб­ка? Нет, ни­какой проб­ки не бы­ло. За­чем это? Что с этим де­лали дру­гие? Прос­то пря­тали в кар­ман. На ав­то­мате над­пись: ЛАР­ГАН. Я сто­ял, ме­ня тол­ка­ли. Вне­зап­но я по­казал­ся сам се­бе обезь­яной, ко­торой про­тяну­ли ав­то­руч­ку или за­жигал­ку; на мгно­вение мною ов­ла­дело сле­пое бе­шенс­тво; я сжал зу­бы, со­щурил гла­за и, чуть сгор­бившись, вклю­чил­ся в те­кущий ми­мо по­ток. Ко­ридор рас­ши­рял­ся, это уже был зал. Ог­ненные бук­вы: РЕ­АЛ AMMO РЕ­АЛ AMMO.
Сквозь су­етя­щу­юся тол­пу, по­верх го­лов, я уви­дел из­да­ли ок­но. Пер­вое ок­но. Ог­ромное, па­норам­ное.
Слов­но вся глу­бина но­чи рас­ки­нулась на од­ной плос­кости. Из све­тяще­гося ту­мана по са­мый го­ризонт – раз­ноцвет­ные га­лак­ти­ки пло­щадей, скоп­ле­ния спи­раль­ных ог­ней, дро­жащее за­рево над не­бос­кре­бами; на ули­цах ко­поше­ние, из­ви­лис­тое пол­за­ние све­тящих­ся бу­синок, и над всем по вер­ти­калям – ха­оти­чес­кая пляс­ка не­онов, ог­ненные плю­мажи и мол­нии, коль­ца, са­моле­ты и бу­тыли, баг­ро­вые оду­ван­чи­ки сиг­наль­ных ог­ней на при­чаль­ных мач­тах, вспы­хива­ющие на миг сол­нца и вып­ры­гива­ющие с ме­хани­чес­кой стре­митель­ностью ог­ненные жи­лы рек­лам.
Я зас­тыл и смот­рел, слы­ша за со­бой мер­ное шар­канье со­тен ног. Вне­зап­но го­род ис­чез и по­яви­лось ог­ромное трех­метро­вое ли­цо.
– Мы пе­реда­вали мон­таж хро­ники се­миде­сятых го­дов из цик­ла «Ви­ды ста­рых сто­лиц». Сей­час Тран­стель на­чина­ет пе­реда­чу из шко­лы кос­мо­литов…
Я поч­ти бе­жал. Это бы­ло не ок­но, а ка­кой-то ог­ромный те­леви­зор. Я ус­ко­рял ша­ги. Нем­но­го вспо­тел. Вниз! Ско­рее вниз! Зо­лотые квад­ра­ты све­та. Внут­ри – тол­пы лю­дей, пе­на в ста­канах, поч­ти чер­ная жид­кость, нет, нет, не пи­во, поб­лески­ва­ет ядо­вито-зе­леным, и мо­лодежь, пар­ни и де­вуш­ки, в об­нимку, вшес­те­ром, по во­семь сра­зу, пе­рего­ражи­вая ко­ридор, шли на ме­ня, им при­ходи­лось раз­ни­мать ру­ки, что­бы ме­ня про­пус­тить. Ме­ня трях­ну­ло. Ока­зыва­ет­ся, сам то­го не за­метив, я всту­пил на дви­жущу­юся до­рож­ку. Сов­сем близ­ко мель­кну­ли удив­ленные гла­за – кра­сивая тем­но­воло­сая де­вуш­ка в чем-то блес­тевшем, как фос­фо­рес­ци­ру­ющий ме­талл. Ткань об­ле­гала ее, она ка­залась на­гой. Ли­ца – бе­лые, жел­тые, нес­коль­ко вы­сочен­ных чер­ных пар­ней, но я был по-преж­не­му вы­ше всех. Пе­редо мной рас­сту­пались. Ввер­ху, за вы­пук­лы­ми стек­ла­ми, мель­ка­ли не­яс­ные те­ни, иг­ра­ли не­види­мые ор­кес­тры, а здесь про­дол­жался этот стран­ный про­менад. В тем­ных ко­ридо­рах – без­ли­кие фи­гуры жен­щин, све­тились толь­ко при­поро­шен­ные блес­тка­ми во­лосы да пух, прик­ры­вав­ший их пле­чи, – толь­ко шеи бе­лели в нем, как стран­ные бе­лые стеб­ли. Фос­фо­рес­ци­ру­ющая пуд­ра?..
Уз­кий про­ход вел в га­лерею ка­ких-то гро­тес­кных – под­вижных, да­же вер­тля­вых – ста­туй; ко­ридор ши­рокий, как ули­ца, с при­под­ня­тыми кра­ями, гу­дел от сме­ха. Что их так ве­сели­ло? Эти ста­туи?
Ог­ромные фи­гуры в лу­чах про­тек­то­ров ис­то­чали гус­тое, как си­роп, ме­довое, ру­бино­вое, на­сыщен­ное цве­том си­яние. Я шел, со­щурив гла­за. Кру­той зе­леный ко­ридор, па­виль­он­чи­ки, па­годы с пе­реб­ро­шен­ны­ми к ним мос­ти­ками, пол­ным-пол­но рес­то­ран­чи­ков, ос­трый, на­зой­ли­вый за­пах жа­рено­го, брен­ча­ние стек­ла, пов­то­ря­ющи­еся ме­тал­ли­чес­кие зву­ки. Тол­па, втя­нув­шая ме­ня сю­да, сме­шалась с дру­гой тол­пой, по­том ста­ло прос­торней, все са­дились в от­кры­тый нас­тежь ва­гон, нет, он прос­то был проз­рачный, слов­но от­ли­тый из стек­ла, да­же си­денья стек­лянные и все-та­ки мяг­кие. Не­замет­но для се­бя я очу­тил­ся внут­ри не­го: мы уже мча­лись. Ва­гон ле­тел, лю­ди пе­рек­ри­кива­ли гром­ко­гово­ритель, пов­то­ряв­ший: «Ме­риди­онал, Ме­риди­онал, сты­ки на Спи­ро, Атэйл, Блэкк, Фро­сом». Весь ва­гон слов­но та­ял, про­низан­ный све­том; за сте­нами про­носи­лись ог­ненные цвет­ные по­лосы, па­рабо­личес­кие ар­ки, бе­лые пер­ро­ны. «Фор­те­ран, Фор­те­ран, сты­ки Га­ле, сты­ки внеш­них рас­тов, Мак­ра», – бор­мо­тал мик­ро­фон. Ва­гон ос­та­нав­ли­вал­ся и мчал­ся даль­ше. Уди­витель­ное де­ло: ни тор­мо­жение, ни ус­ко­рение не ощу­щались, слов­но инер­ция бы­ла унич­то­жена. Как же так? Я про­верил это на трех оче­ред­ных ос­та­нов­ках, чуть под­ги­бая но­ги в ко­ленях. На по­воро­тах то­же ни­чего. Лю­ди вы­ходи­ли, вхо­дили, на пе­ред­ней пло­щад­ке по­яви­лась жен­щи­на с со­бакой – в жиз­ни та­кого пса не ви­дел. Он был ог­ромный, с ша­ро­об­разной го­ловой, очень нек­ра­сивый, в его свет­ло-ка­рих спо­кой­ных гла­зах от­ра­жались уно­сящи­еся на­зад мик­роско­пичес­кие гир­лянды ог­ней. РАМ­БРЕНТ, РАМ­БРЕНТ. За­мель­ка­ли си­нева­тые и бе­лесые све­тящи­еся труб­ки, лес­тни­цы, от­ли­ва­ющие крис­талли­чес­ким блес­ком, чер­ные фон­та­ны, пос­те­пен­но блеск зас­ты­вал, ка­менея, ва­гон ос­та­новил­ся. Я вы­шел и рас­те­рял­ся. Над ам­фи­те­ат­ром пер­ро­на взды­малось мно­го­этаж­ное зна­комое со­ору­жение – все тот же кос­мо­порт, дру­гое мес­то то­го же са­мого ги­гант­ско­го за­ла, раз­де­лен­но­го крыль­ями бе­лых плос­костей. Я по­дошел к краю ге­омет­ри­чес­ки пра­виль­ной ча­ши пер­ро­на – ва­гон уже ото­шел – и ис­пы­тал оче­ред­ное пот­ря­сение: я на­ходил­ся не вни­зу, как по­лагал, а, на­обо­рот, очень вы­соко, эта­жах в со­рока над про­носив­ши­мися в без­дне лен­та­ми до­рожек, над се­реб­ря­ными па­луба­ми мер­но дви­га­ющих­ся пер­ро­нов. В их рас­ще­лины впол­за­ли про­дол­го­ватые мол­ча­ливые гро­мады, и ше­рен­ги лю­ков выб­ра­сыва­ли на­ружу лю­дей, как буд­то эти чу­дови­ща, эти хро­миро­ван­ные ры­бины от­кла­дыва­ли на пер­рон на рав­ных рас­сто­яни­ях куч­ки зо­лотой и чер­ной ик­ры. И над всем этим, да­леко, как сквозь дым­ку, я раз­ли­чал пол­зу­щие по не­види­мой строч­ке свер­ка­ющие бук­вы:
ГЛЕ­НИ­АНА РУН, ВОЗ­ВРА­ЩА­ЮЩА­ЯСЯ СЕ­ГОД­НЯ СО СЪ­ЕМО­ЗАПИ­СИ МИ­МОР­ФИ­ЧЕС­КО­ГО РЕ­АЛА, ВОЗ­ДАСТ В ОРА­ТОРИИ ЧЕСТЬ ПА­МЯТИ РАП­ПЕ­РА КЕР­КСА ПО­ЛИТ­РЫ. ГА­ЗЕТА «ТЕР­МИ­НАЛ» СО­ОБ­ЩА­ЕТ: СЕ­ГОД­НЯ В АМ­МОНЛИ ПЕ­ТИФАРГ ДО­БИЛ­СЯ СИС­ТО­ЛИЗА­ЦИИ ПЕР­ВО­ГО ЭН­ЗО­МА. ГО­ЛОС ЗНА­МЕНИ­ТОГО ГРА­ВИС­ТА МЫ БУ­ДЕМ ПЕ­РЕДА­ВАТЬ В ДВАД­ЦАТЬ СЕМЬ ЧА­СОВ. РЕ­КОРД АР­РА­КЕРА. АР­РА­КЕР ПОД­ТВЕР­ДИЛ СВОЕ ЗВА­НИЕ ПЕР­ВО­ГО ОБ­ЛИ­ТИС­ТА СЕ­ЗОНА НА ТРАН­СВА­АЛЬ­СКОМ СТА­ДИ­ОНЕ.
Я ото­шел. Зна­чит, да­же счет вре­мени из­ме­нил­ся. Ог­ромные бук­вы, как ше­рен­ги пы­ла­ющих ка­нато­ход­цев, плы­ли над мо­рем го­лов, в их све­те жен­ские одеж­ды вне­зап­но вспы­хива­ли хо­лод­ным ме­тал­ли­чес­ким блес­ком. Я шел, ни­чего не за­мечая, а во мне все зву­чали сло­ва: «Зна­чит, да­же счет вре­мени из­ме­нил­ся». Это до­било ме­ня. Хо­телось толь­ко од­но­го: вый­ти от­сю­да, выб­рать­ся из это­го дь­яволь­ско­го кос­мо­пор­та, очу­тить­ся под от­кры­тым не­бом, на во­ле, уви­деть звез­ды, ощу­тить ве­тер.
Ме­ня прив­лекла ал­лея про­дол­го­ватых ог­ней; зам­кну­тый в проз­рачном але­бас­тре по­тол­ка ос­трый язы­чок пла­мени вы­писы­вал ка­кие-то сло­ва: ТЕ­ЛЕТ­РАНС ТЕ­ЛЕПОРТ ТЕ­ЛЕТОН; стрель­ча­тая ар­ка вхо­да – не­имо­вер­ная, ли­шен­ная опор ар­ка, слов­но пе­ревер­ну­тый нос ра­кеты, – ве­ла в зал, кры­тый ока­менев­шим зо­лотым пла­менем. В ни­шах стен – сот­ни ка­бинок, лю­ди вбе­гали в них, пос­пешно вы­бега­ли, швы­ряли на пол об­рывки лент, нет, не те­лег­рафных, ка­ких-то иных, с вы­дав­ленны­ми на них бу­гор­ка­ми, дру­гие сту­пали по этим об­рывкам. Я поп­ро­бовал вый­ти, по ошиб­ке заб­рел в тем­ную ни­шу, не ус­пел от­сту­пить, что-то заб­ренча­ло, вспыш­ка, буд­то фо­толам­па, и из ще­ли, окай­млен­ной ме­тал­лом, как из поч­то­вого ящи­ка, вы­пал сло­жен­ный вдвое лис­ток блес­тя­щей бу­маги. Я взял его, раз­вернул, из не­го выс­ко­чила че­лове­чес­кая го­лова с по­лурас­кры­тыми, слег­ка ис­крив­ленны­ми тон­ки­ми гу­бами, ус­та­вилась на ме­ня, со­щурив гла­за: это был я сам. Я сно­ва сло­жил лис­ток, и объ­ем­ное ви­дение ис­чезло. Я ос­то­рож­но на­чал рас­кры­вать его – ни­чего; ши­ре – изоб­ра­жение по­яви­лось опять, как буд­то вып­рыгну­ло из ни­от­ку­да, – от­дель­но от те­ла, ви­сящая над лис­тком го­лова с глу­пова­тым вы­раже­ни­ем ли­ца. Я всмат­ри­вал­ся в нее – что это та­кое, объ­ем­ная фо­тог­ра­фия? По­том су­нул лис­ток в кар­ман и вы­шел.
Зо­лотой ад, ог­ненная ла­ва по­тол­ка, ил­лю­зор­ная, по пы­шущая нас­то­ящим по­жаром, ка­залось, низ­верга­лись на го­ловы тол­пы, но ник­то не смот­рел вверх, все хло­пот­ли­во бе­жали из од­них ка­бинок в дру­гие, в глу­бине пры­гали зе­леные бук­вы, ко­лон­ки цифр спол­за­ли по уз­ким эк­ра­нам; еще ка­бины, вмес­то две­рей жа­люзи, стре­митель­но свер­ты­ва­ющи­еся при чь­ем-ли­бо приб­ли­жении, – на­конец-то я на­шел вы­ход.
Изог­ну­тый ко­ридор; нак­лонный, как в те­ат­ре, пол, па сте­нах – сти­лизо­ван­ные бу­кеты ра­ковин, ввер­ху стре­митель­но про­носи­лись сло­ва: ИН­ФОР ИН­ФОР ИН­ФОР, бес­ко­неч­но.
Впер­вые я уви­дел ИН­ФОР на Лу­не и при­нял его за ис­кусс­твен­ный цве­ток.
Я приб­ли­зил ли­цо к са­лато­вой ча­ше, она мгно­вен­но, еще ни­чего от ме­ня не ус­лы­шав, зас­ты­ла в ожи­дании.
– Как мне вый­ти? – не очень-то вра­зуми­тель­но спро­сил я.
– Ку­да? – тот­час от­клик­нулся теп­лый альт.
– В го­род.
– В ка­кой рай­он?
– Без­различ­но.
– На ка­кой уро­вень?
– Все рав­но, я хо­чу вый­ти из пор­та!
– Ме­риди­онал, рас­ты: сто шесть, сто сем­надцать, ноль во­семь, ноль два. Три­дукт, уро­вень АФ, АЖ, АН, уро­вень ок­ружных ми­тов, две­над­цать и шес­тнад­цать, уро­вень на­дир в лю­бом юж­ном нап­равле­нии. Цен­траль­ный уро­вень – гли­деры, крас­ный – мес­тный, бе­лый – даль­ний А, Б и В. Уро­вень уль­де­ров пря­мого со­об­ще­ния, все шка­лы с треть­ей и вы­ше… ме­лодич­но пе­речис­лял жен­ский го­лос.
Мне хо­телось выр­вать из сте­ны этот мик­ро­фон, так за­бот­ли­во скло­нив­ший­ся ко мне. Я ото­шел. «Иди­от! Иди­от!» – от­зы­вал­ся во мне каж­дый шаг. ЭКС ЭКС ЭКС ЭКС, твер­ди­ла про­пол­завшая ввер­ху, об­рамлен­ная ли­мон­но-жел­тым ту­маном над­пись. Мо­жет быть, «Эк­сит»? «Вы­ход»?
Ог­ромная над­пись: ЭК­СО­ТАЛ. Стре­митель­но на­летел по­ток теп­ло­го воз­ду­ха, да­же шта­нины зах­ло­пали. Я ока­зал­ся под от­кры­тым не­бом. Но мрак но­чи сра­зу же от­пря­нул, от­теснен­ный бес­числен­ны­ми ог­ня­ми. Ог­ромный рес­то­ран – сто­лики, свер­кавшие все­ми цве­тами ра­дуги; над ни­ми – ос­ве­щен­ные сни­зу, чуть жут­ко­вато, ли­ца в глу­боких те­нях. Низ­кие крес­ла, чер­ная жид­кость с зе­леной пе­ной, лам­пи­оны, сып­лю­щие мел­кие ис­кры, нет, вро­де свет­лячков – вол­ны пы­ла­ющей мош­ка­ры.
Ха­ос ог­ней зат­ме­вал звез­ды. Под­няв го­лову, я уви­дел лишь чер­ную пус­то­ту над со­бой. И все-та­ки уди­витель­но, в эту ми­нуту ее сле­пое при­сутс­твие при­обод­ри­ло ме­ня. Я ос­та­новил­ся, по­чувс­тво­вав за­пах ду­хов, рез­кий и в то же вре­мя неж­ный. Ми­мо сколь­зну­ла па­ра. Пле­чи и грудь де­вуш­ки то­нули в пу­шис­том об­ла­ке, она ук­ры­лась в объ­яти­ях муж­чи­ны: они тан­це­вали. «Еще тан­цу­ют, – по­думал я. – И то хо­рошо». Па­ра сде­лала лишь нес­коль­ко ша­гов, тус­клый, от­ли­ва­ющий ртутью круг под­нял тан­цу­ющих, их тем­но-крас­ные те­ни мер­но ше­вели­лись под его ог­ромной, мед­ленно вра­щав­шей­ся пли­той, она бы­ла без опор, да­же без оси, прос­то кру­жилась в воз­ду­хе под зву­ки му­зыки. Я поб­рел сре­ди сто­ликов. Мяг­кий плас­тик под но­гами обор­вался, упи­ра­ясь в шер­ша­вую ска­лу. Сквозь све­товой за­навес я во­шел внутрь и ока­зал­ся в ска­лис­том гро­те. Слов­но мно­жес­тво го­тичес­ких не­фов, со­ору­жен­ных из ста­лак­ти­тов, жи­лис­тые на­теки свер­ка­ющих кам­ней ох­ва­тыва­ли вы­ходы из пе­щеры. Там, све­сив но­ги с об­ры­ва, си­дели лю­ди. Воз­ле их ко­лен по­качи­вались сла­бые огонь­ки. Вни­зу прос­ти­ралось не­воз­му­тимое чер­ное зер­ка­ло озе­ра, от­ра­жая наг­ро­мож­де­ния скал. На ско­лочен­ных кое-как пло­тиках то­же си­дели лю­ди, все ли­ца бы­ли об­ра­щены в од­ну сто­рону. Я спус­тился к са­мой во­де и уви­дел на пес­ке, по ту сто­рону, тан­цовщи­цу. Она ка­залась на­гой, но бе­лиз­на ее те­ла бы­ла не­ес­тес­твен­ной. Мел­ки­ми не­уве­рен­ны­ми шаж­ка­ми она по­дош­ла к во­де, от­ра­зилась в ней, вне­зап­но раз­ве­ла ру­ки, пок­ло­нилась – это был ко­нец, но ник­то не ап­ло­диро­вал, она сто­яла мгно­вение не­под­вижно, по­том мед­ленно пош­ла вдоль во­ды по не­ров­ной ли­нии бе­рега. Она бы­ла ша­гах в трид­ца­ти от ме­ня, как вдруг с ней что-то про­изош­ло. Мгно­вение на­зад я еще ви­дел ее ус­та­лое, улы­ба­юще­еся ли­цо, и вдруг как буд­то что-то зас­ло­нило ее, си­лу­эт зад­ро­жал и ис­чез.
– Не угод­но ли пла­ву? – раз­дался сза­ди пре­дуп­ре­дитель­ный го­лос.
Я обер­нулся – ни­кого, толь­ко круг­лый сто­лик, смеш­но пе­реби­рав­ший сог­ну­тыми нож­ка­ми; он пе­реми­нал­ся, бо­калы с ши­пуч­кой, сто­яв­шие на бо­ковых под­но­сиках, дро­жали – од­на лап­ка ус­лужли­во под­со­выва­ла мне бо­кал, дру­гая уже тя­нулась за та­рел­кой, по­хожей на ма­лень­кую, вог­ну­тую па­лит­ру с ды­роч­кой для паль­ца сбо­ку. Ав­то­мати­чес­кий сто­лик, за стек­лом цен­траль­но­го окон­ца я ви­дел тле­ющий ого­нек его тран­зистор­но­го сер­дца.
Я увер­нулся от этих ус­лужли­во про­тяну­тых ко мне чле­нис­тых ру­чек, от ла­комств и быс­тро вы­шел из ис­кусс­твен­но­го гро­та, стис­нув зу­бы, слов­но мне на­нес­ли не­понят­ное ос­кор­бле­ние. Про­шел че­рез всю тер­ра­су ми­мо при­чуд­ли­во рас­став­ленных сто­ликов, сквозь ал­леи лам­пи­онов, об­сы­па­емый не­весо­мой пылью рас­па­да­ющих­ся, до­гора­ющих в воз­ду­хе чер­ных и зо­лотых свет­лячков. У са­мого края, вы­ложен­но­го зам­ше­лыми кам­ня­ми, я по­чувс­тво­вал, на­конец, нас­то­ящий, хо­лод­ный, чис­тый ве­тер. Ря­дом сто­ял сво­бод­ный сто­лик. Я усел­ся за не­го, не очень удоб­но, спи­ной к лю­дям, гля­дя в ночь. Вни­зу, не­ожи­дан­ная и бес­формен­ная, прос­ти­ралась тем­но­та, и толь­ко да­леко, очень да­леко, на са­мом го­ризон­те тле­ли сла­бые, зыб­кие огонь­ки, ка­кие-то не­уве­рен­ные, слов­но это и не элек­три­чес­тво бы­ло, а еще даль­ше в не­бо вон­за­лись хо­лод­ные тон­кие шпа­ги све­та, не знаю, то ли до­ма, то ли ка­кие-то ко­лон­ны, их мож­но бы­ло при­нять за лу­чи про­жек­то­ров, ес­ли б они не бы­ли по­дер­ну­ты мел­кой сет­кой – так выг­ля­дел бы вби­тый ос­но­вани­ем в зем­лю и ухо­дящий в об­ла­ка стек­лянный ци­линдр, слой за сло­ем за­пол­ненный вы­пук­лы­ми и вог­ну­тыми лин­за­ми. По-ви­димо­му, они бы­ли не­веро­ят­ной вы­соты, вок­руг них ро­ились ка­кие-то огонь­ки, то вспы­хивая, то уга­сая, так что по вре­менам их ох­ва­тывал сла­бый оран­же­вый, а иног­да поч­ти бе­лый оре­ол. И это все, и это был го­род; я пы­тал­ся отыс­кать ули­цы, уга­дать их, но мрач­ная и, ка­залось, мер­твая пус­ты­ня вни­зу прос­ти­ралась во все сто­роны, не ос­ве­щен­ная ни еди­ным проб­леском све­та.
– Коль? – ус­лы­шал я сло­во, про­из­не­сен­ное, вид­но, уже не в пер­вый раз, но лишь те­перь по­нял, что об­ра­щались ко мне.
Крес­ло по­вер­ну­лось рань­ше, чем я. Пе­редо мной сто­яла де­вуш­ка лет двад­ца­ти, в го­лубом, плот­но об­ле­гав­шем ее на­ряде, пле­чи и грудь то­нули в тем­но-си­нем ме­ху, ко­торый кни­зу ста­новил­ся все проз­рачнее, кра­сивое, гиб­кое те­ло на­поми­нало ста­ту­эт­ку из ды­шащей брон­зы. Что-то све­тяще­еся, боль­шое зак­ры­вало моч­ки ушей; ма­лень­кий, рас­те­рян­но улы­ба­ющий­ся рот, кра­шеные гу­бы, ноз­дри то­же крас­ные из­нутри – я уже ус­пел за­метить, что имен­но так кра­сит­ся боль­шинс­тво жен­щин. Схва­тив­шись обе­ими ру­ками за спин­ку сто­яв­ше­го нап­ро­тив крес­ла, она вос­клик­ну­ла:
– Что с то­бой, коль?
При­села.
Мне по­каза­лось, что она нем­но­го пь­яна.
– Здесь скуч­но, – за­гово­рила она, по­мол­чав. – Прав­да? Да­вай мах­нем ку­да-ни­будь, коль?
– Я не коль… – на­чал бы­ло я.
Пос­та­вив лок­ти на сто­лик, она бес­цель­но про­води­ла ру­кой над на­литым до по­лови­ны бо­калом, так что кон­чик зо­лотой це­поч­ки, на­вер­ну­той на ее паль­цы, пог­ру­зил­ся в жид­кость. Она ка­чалась и нак­ло­нялась все ни­же. Я по­чувс­тво­вал ее ды­хание. Ес­ли она и бы­ла пь­яна, то вряд ли от ви­на.
– Как же так? – ска­зала она. – Ты коль. Дол­жен быть. Каж­дый ведь коль. Мах­нем, а? Хоть бы знать, что это оз­на­ча­ет?
– Хо­рошо, – от­ве­тил я.
Она вста­ла. Встал и я с это­го чер­тов­ски ни­зень­ко­го крес­ла.
– Как это у те­бя по­луча­ет­ся? – спро­сила она.
– Что?
Она пос­мотре­ла на мои но­ги.
– Я ду­мала, ты сто­ишь на цы­поч­ках…
Я мол­ча ус­мехнул­ся. Она по­дош­ла ко мне, взя­ла под ру­ку и сно­ва уди­вилась.
– Что у те­бя там та­кое?
– Где? Здесь? Ни­чего.
– По­ешь, – ска­зала она и чуть под­тол­кну­ла ме­ня.
Мы пош­ли меж­ду сто­лика­ми, а я раз­мышлял, что бы это зна­чило «по­ешь» – мо­жет, «со­чиня­ешь»?
Она под­ве­ла ме­ня к тем­но-зо­лотой сте­не, где све­тил­ся знак, от­да­лен­но на­поми­нав­ший скри­пич­ный ключ. Сте­на раз­дви­нулась, ког­да мы по­дош­ли. Я ощу­тил ду­нове­ние го­ряче­го воз­ду­ха.
Уз­кий се­реб­ря­ный эс­ка­латор ухо­дил вниз. Мы сто­яли ря­дом. Она не дос­та­вала мне до пле­ча. Круг­лая ко­шачья го­лов­ка, чер­ные, с го­лубым от­ли­вом во­лосы, про­филь, быть мо­жет, нес­коль­ко рез­кий, но кра­сивый. Вот толь­ко эти пур­пурные ноз­дри… Она креп­ко дер­жа­ла ме­ня то­нень­кой ру­кой, зе­леные ног­ти глу­боко впи­лись в плот­ную ма­терию сви­тера. Я не­воль­но ус­мехнул­ся, са­мым кра­еш­ком рта, при­пом­нив, где по­бывал этот сви­тер и как ма­ло об­ще­го он имел до сих пор с жен­ски­ми ног­тя­ми. Прой­дя под кру­тым сво­дом, ко­торый, слов­но ды­ша, пе­рели­вал­ся из ро­зово­го в кар­ми­новый, из кар­ми­ново­го в ро­зовый цвет, мы выш­ли на ули­цу. Точ­нее, я по­думал, что это ули­ца, но тем­но­та над на­ми дей­стви­тель­но та­яла с каж­дым ша­гом, слов­но бли­зил­ся стре­митель­ный рас­свет. По­одаль проп­лы­вали про­дол­го­ватые низ­кие си­лу­эты, как буд­то ав­то­моби­ли, но я уже знал, что ав­то­моби­лей нет. Это, по-ви­димо­му, бы­ло что-то дру­гое. Будь я один, я от­пра­вил­ся бы по этой ши­рокой ма­гис­тра­ли, по­тому что вда­ли све­тилась над­пись: В ЦЕНТР; толь­ко, на­вер­но, это сов­сем не оз­на­чало цен­тра го­рода. Впро­чем, я все рав­но раз­ре­шил се­бя вес­ти. Чем бы ни кон­чи­лось это прик­лю­чение, я на­шел про­вожа­того, и мне вспом­нился – те­перь уже без­злоб­но – тот го­ремы­ка из Адап­та, ко­торый сей­час, спус­тя три ча­са пос­ле мо­его при­лета, дол­жно быть, ме­чет­ся в по­ис­ках по это­му го­роду-пор­ту от од­но­го Ин­фо­ра к дру­гому.
Мы ми­нова­ли нес­коль­ко поч­ти опус­тевших рес­то­ранов, прош­ли ми­мо вит­рин, в ко­торых груп­па ма­неке­нов неп­ре­рыв­но пов­то­ряла од­ну и ту же сце­ну, и я охот­но ос­та­новил­ся бы пог­ля­деть на них, но де­вуш­ка шла быс­тро, пос­ту­кивая каб­лучка­ми, и вдруг вос­клик­ну­ла, уви­дев не­оно­вое ли­цо с пуль­си­ру­ющим ру­мян­цем, ко­торое все вре­мя об­ли­зыва­лось ко­мич­но вы­суну­тым язы­ком.
– О, бон­сы! Хо­чешь бонс?
– А ты? – спро­сил я.
– Ка­жет­ся, да.
Мы вош­ли в ма­лень­кий свер­ка­ющий зал. Вмес­то по­тол­ка там тя­нулись длин­ные ря­ды ог­ненных языч­ков, вро­де га­зовых, свер­ху хлы­нул теп­лый воз­дух – на­вер­ное, это и вправ­ду был газ. В сте­нах вид­не­лись не­боль­шие ни­ши с пю­пит­ра­ми; ког­да мы по­дош­ли к од­ной из них, по обе­им сто­ронам выд­ви­нулись си­денья, буд­то вы­рос­ли из сте­ны, сна­чала не­раз­верну­тые, как бу­тоны, они рас­плас­та­лись в воз­ду­хе и, прог­нувшись, зас­ты­ли. Мы усе­лись друг про­тив дру­га, де­вуш­ка уда­рила дву­мя паль­ца­ми по ме­тал­ли­чес­кой крыш­ке сто­лика, из сте­ны вып­рыгну­ла ни­кели­рован­ная лап­ка, бро­сила пе­ред каж­дым из нас ма­лень­кую та­релоч­ку и дву­мя мол­ни­енос­ны­ми дви­жени­ями на­пол­ни­ла обе та­релоч­ки бе­лесо­ватой мас­сой, ко­торая тут же на­чала брон­зо­веть, вспе­нилась и зас­ты­ла; од­новре­мен­но по­тем­не­ли и са­ми та­релоч­ки. Де­вуш­ка свер­ну­ла свою та­релоч­ку, как блин­чик, и при­нялась есть.
– О, – про­гово­рила она на­битым ртом, – я и не по­доз­ре­вала, что так про­голо­далась.
Я пос­ле­довал ее при­меру. Бо­не не по­ходил по вку­су ни на что зна­комое. Он хрус­тел на зу­бах, как све­жевы­печен­ная бул­ка, но тут же рас­сы­пал­ся и та­ял во рту; ко­рич­не­вая мас­са, за­вер­ну­тая в не­го, бы­ла прип­равле­на ос­тры­ми спе­ци­ями.
– Еще? – спро­сил я, ког­да она спра­вилась со сво­им бон­сом.
Она улыб­ну­лась, по­качав го­ловой. Про­ходя к вы­ходу, она су­нула по до­роге обе ру­ки в ма­лень­кую ни­шу, вы­ложен­ную ка­фелем, – внут­ри что-то шу­мело. Я сде­лал то же са­мое. Ще­кочу­щий ве­терок сколь­знул по паль­цам; ру­ки ста­ли чис­ты­ми и су­хими.
Те­перь мы от­пра­вились ши­роким эс­ка­лато­ром на­верх. Я не знал, выш­ли ли мы из пор­та, но пред­по­читал не спра­шивать. Она про­вела ме­ня в не­боль­шую ка­бину – здесь бы­ло тем­но­вато, ка­залось, что над на­ми про­носят­ся ка­кие-то по­ез­да, так дро­жал пол. На мгно­вение ста­ло со­вер­шенно тем­но, глу­боко под на­ми что-то тя­жело вздох­ну­ло, слов­но ме­тал­ли­чес­кое чу­дови­ще с шу­мом вы­пус­ти­ло воз­дух из лег­ких, пос­ветле­ло, де­вуш­ка тол­кну­ла дверь.
Это, по­жалуй, бы­ла нас­то­ящая ули­ца. Мы бы­ли на ней со­вер­шенно од­ни. Не­высо­кие подс­три­жен­ные кус­ты рос­ли по обе­им сто­ронам тро­ту­ара, нем­но­го даль­ше сгру­дились плос­кие чер­ные ма­шины, ка­кой-то че­ловек вы­шел из тем­но­ты, скрыл­ся за од­ной из них – не вид­но бы­ло, как он от­кры­вал двер­цу, он поп­росту ис­чез, а ма­шина рва­нула с мес­та на та­кой ско­рос­ти, что его дол­жно бы­ло бы рас­плю­щить на си­денье; не вид­но бы­ло до­мов, од­на толь­ко глад­кая как стол про­ез­жая часть, пок­ры­тая по­лоса­ми ма­тово­го ме­тал­ла; на пе­рек­рес­тках, па­ря над мос­то­вой, дви­гались лез­вия оран­же­вого и крас­но­го све­та, по­хожие на свет во­ен­ных про­жек­то­ров.
– Ку­да пой­дем? – спро­сила де­вуш­ка. Она все еще дер­жа­ла ме­ня под ру­ку. За­мед­ли­ла ша­ги. По­лоса крас­но­го све­та сколь­зну­ла по ее ли­цу.
– Ку­да хо­чешь.
– Тог­да идем ко мне. Не сто­ит брать гли­дер. Это близ­ко.
Мы дви­нулись пря­мо. До­мов по-преж­не­му не бы­ло вид­но, а ве­тер, ле­тящий из тем­но­ты, из-за кус­тов, был та­кой, слов­но там рас­сти­лалось от­кры­тое по­ле. Воз­ле кос­мо­пор­та, в са­мом цен­тре? Стран­но. Ве­тер нес сла­бый за­пах цве­тов, я жад­но вды­хал его. Че­рему­ха? Нет, не че­рему­ха.
По­том мы ока­зались на дви­жущей­ся до­рож­ке; вста­ли ря­дом – стран­ная па­ра. Проп­лы­вали ог­ни, иног­да прос­каль­зы­вали ма­шины, слов­но от­ли­тые из цель­но­го кус­ка чер­но­го ме­тал­ла, у них не бы­ло ни окон, ни ко­лес, ни да­же ог­ней, и мча­лись они слов­но всле­пую, с не­обы­чай­ной ско­ростью. Те дви­жущи­еся лез­вия све­та би­ли из уз­ких вер­ти­каль­ных ще­лей, рас­по­ложен­ных низ­ко над зем­лей. Я ни­как не мог ра­зоб­рать­ся, име­ют ли они что-ни­будь об­щее с улич­ным дви­жени­ем и его ре­гули­ров­кой.
Вре­мя от вре­мени вы­соко над на­ми, в не­види­мом не­бе, на­рас­тал и за­тихал тос­кли­вый свист. Де­вуш­ка вне­зап­но сош­ла с плы­вущей по­лосы толь­ко за­тем, что­бы пе­рей­ти на дру­гую, ко­торая пом­ча­лась кру­то вверх. Я вдруг взле­тел ку­да-то вы­соко, воз­душная по­ез­дка дли­лась с пол­ми­нуты и за­кон­чи­лась на пло­щад­ке, пол­ной сла­бо пах­ну­щих цве­тов, – мы под­ня­лись на тер­ра­су или бал­кон пог­ру­жен­но­го в тем­но­ту до­ма буд­то по прис­тавлен­но­му к сте­не кон­вей­еру. Де­вуш­ка вош­ла в глу­бину этой лод­жии, а я, уже свык­шись с тем­но­той, улав­ли­вал в ней ог­ромные си­лу­эты со­сед­них до­мов, ли­шен­ных окон, тем­ных, слов­но вы­мер­ших, по­тому что не хва­тало не толь­ко све­та – не бы­ло слыш­но ни ма­лей­ше­го зву­ка, кро­ме рез­ко­го ши­пения, с ко­торым про­носи­лись по ули­це эти чер­ные ма­шины; пос­ле не­оно­вой ор­гии кос­мо­пор­та ме­ня по­ража­ло это, по-ви­димо­му, на­рочи­тое за­тем­не­ние и от­сутс­твие не­оно­вых рек­лам, но раз­мышлять бы­ло не­ког­да. «Где ты там? Иди!» – до­нес­ся до ме­ня ше­пот. Я ви­дел лишь блед­ное пят­но ее ли­ца. Она под­несла ру­ку к две­ри, дверь от­кры­лась, но это бы­ла не ком­на­та, пол плав­но поп­лыл вмес­те с на­ми. «Тут и ша­гу са­мому сту­пить нель­зя, – по­думал я. – Стран­но, что у них еще сох­ра­нились но­ги», – но это бы­ла жал­кая иро­ния, ее по­рож­да­ло мое неп­рекра­ща­юще­еся оше­лом­ле­ние, ощу­щение не­ре­аль­нос­ти все­го, что про­ис­хо­дило со мной вот уже нес­коль­ко ча­сов.
Мы ока­зались не то в боль­шом за­ле, не то в ко­ридо­ре, ши­роком, поч­ти тем­ном, – сла­бо све­тились толь­ко уг­лы стен, пок­ры­тые по­лоса­ми лю­минес­ци­ру­ющей крас­ки. В са­мом тем­ном уг­лу де­вуш­ка сно­ва при­кос­ну­лась рас­плас­танной ла­донью к ме­тал­ли­чес­кой плит­ке в две­ри и вош­ла пер­вой. Я заж­му­рил­ся; поч­ти пус­тая ком­на­та бы­ла яр­ко ос­ве­щена – де­вуш­ка шла к сле­ду­ющей две­ри; ког­да я по­дошел к сте­не, она вне­зап­но раз­дви­нулась, об­на­жая пол­ки, зас­тавлен­ные мно­жес­твом ка­ких-то ме­тал­ли­чес­ких бу­тыло­чек. Это про­изош­ло так не­ожи­дан­но, что я не­воль­но зас­тыл на мес­те.
– Не пу­гай мой шкаф, – ска­зала де­вуш­ка из со­сед­ней ком­на­ты.
Я во­шел вслед за ней.
Ме­бель ка­залась от­ли­той из стек­ла: крес­ли­ца, ни­зень­кий ди­ван­чик, ма­лень­кие сто­лики – в их по­луп­розрач­ном ма­тери­але мед­ленно кру­жились рои свет­лячков, вре­мена­ми рас­сы­па­ясь, по­том вновь сли­ва­ясь в ру­чей­ки, ко­торые цир­ку­лиро­вали внут­ри но­жек, спи­нок, си­дений, как блед­но-зе­леная, про­низан­ная ро­зовы­ми от­блес­ка­ми лу­чис­тая кровь.
– Ну что же ты?
Она сто­яла в глу­бине ком­на­ты. Крес­ло рас­кры­лось, что­бы ус­лу­жить мне. Я не вы­носил это­го. Эта стек­ло­вид­ная мас­са не бы­ла стек­лом – ка­залось, что са­дишь­ся на на­дутую по­душ­ку, а пос­мотрев вниз, мож­но бы­ло не­яс­но уви­деть пол сквозь вог­ну­тый тол­стый лист си­денья.
Ког­да я во­шел, мне по­каза­лось, что сте­на нап­ро­тив две­ри стек­лянная и я ви­жу сквозь нее сле­ду­ющую ком­на­ту, за­пол­ненную людь­ми, слов­но там шел ка­кой-то при­ем, но лю­ди эти бы­ли не­ес­тес­твен­но вы­соки­ми – и вдруг я по­нял, что пе­редо мной те­леви­зи­он­ный эк­ран во всю сте­ну. Звук был вык­лю­чен; те­перь, си­дя, я ви­дел ог­ромное жен­ское ли­цо, как буд­то ги­гант­ская нег­ри­тян­ка заг­ля­дыва­ла в ком­на­ту че­рез ок­но; гу­бы ее ше­вели­лись, она что-то го­вори­ла, а серь­ги ве­личи­ной с та­рел­ку дро­жали брил­ли­ан­то­вым блес­ком.
Я ус­тро­ил­ся по­удоб­нее в крес­ле. Де­вуш­ка опус­кая ру­ку вдоль бед­ра – жи­вот ее и в са­мом де­ле ка­зал­ся от­ли­тым из го­лубо­го ме­тал­ла, – вни­матель­но смот­ре­ла на ме­ня. Она уже не ка­залась пь­яной. Мо­жет быть, и рань­ше мне прос­то по­мере­щилось.
– Как те­бя зо­вут? – спро­сила она.
– Брегг. Эл Брегг. А те­бя?
– На­ис. Сколь­ко те­бе лет?
«Ин­те­рес­ные обы­чаи, – по­думал я. – Ну, что ж, ви­димо, так при­нято».
– Со­рок, а что?
– Нет, ни­чего. Я ду­мала, сто.
Я улыб­нулся.
– Пусть бу­дет сто, ес­ли ты так хо­чешь.
«Са­мое смеш­ное, что это прав­да», – по­думал я.
– Что выпь­ешь?
– Спа­сибо, ни­чего.
– Как хо­чешь.
Она по­дош­ла к сте­не, и там от­кры­лось неч­то вро­де не­боль­шо­го ба­ра. Она зас­ло­нила со­бой пол­ки. По­том обер­ну­лась, не­ся под­нос с бо­кала­ми и дву­мя бу­тыл­ка­ми. Чуть на­жав бу­тыл­ку, она на­лила мой бо­кал до кра­ев – жид­кость выг­ля­дела со­вер­шенно как мо­локо.
– Спа­сибо, – ска­зал я, – я ни­чего не хо­чу.
– Но ведь я те­бе ни­чего и не даю?! – уди­вилась она.
Уви­дев, что я сно­ва сде­лал ошиб­ку, хоть и не по­нимая, ка­кую имен­но, я про­бур­чал что-то се­бе под нос и взял бо­кал. Она на­лила из дру­гой бу­тыл­ки се­бе. Жид­кость бы­ла мас­ля­нис­тая, бес­цвет­ная, она слег­ка пе­нилась и быс­тро тем­не­ла, буд­то от соп­ри­кос­но­вения с воз­ду­хом. На­ис се­ла и, ка­са­ясь гу­бами края бо­кала, рав­но­душ­но спро­сила:
– Кто ты?
– Kоль, – от­ве­тил я. Под­нял бо­кал, что­бы прис­мотреть­ся к не­му, – это мо­локо бы­ло со­вер­шенно без за­паха. Я не стал к не­му прит­ра­гивать­ся.
– Нет, серь­ез­но, – ска­зала она. – Ты ду­мал, я в тем­ную, да? Ни­чего по­доб­но­го. Это прос­то кальс. Бы­ла с шес­теркой, по­нима­ешь, толь­ко вдруг дно ста­ло от­вра­титель­ным. Осо­бен­но-то ста­рать­ся бы­ло не к че­му и во­об­ще… я уж со­бира­лась вый­ти, ког­да ты под­сел.
Кое-что я все-та­ки улав­ли­вал: ви­димо, я слу­чай­но сел за ее сто­лик, по­ка ее не бы­ло; мо­жет быть, она тан­це­вала? Я дип­ло­матич­но про­мол­чал.
– Ты из­да­ли выг­ля­дел так… – она не мог­ла най­ти нуж­но­го сло­ва.
– Со­лид­но? – под­ска­зал я.
Ее ве­ки дрог­ну­ли. Не­уже­ли и на них ме­тал­ли­чес­ки плен­ка? Нет, это, на­вер­но, крас­ка. Она под­ня­ла го­лову.
– А что это зна­чит?
– Ну… э… вну­ша­ющий до­верие…
– Ты стран­но го­воришь. От­ку­да ты?
– Из­да­лека.
– Марс?
– Даль­ше.
– Ле­та­ешь?
– Ле­тал.
– А те­перь?
– Вер­нулся.
– Но бу­дешь сно­ва ле­тать?
– Не знаю. На­вер­ное, нет.
Раз­го­вор как-то уга­сал – ка­залось, она уже нем­но­го рас­ка­ива­лась в сво­ем лег­ко­мыс­ленном приг­ла­шении и мне хо­телось об­легчить ее по­ложе­ние.
– Мо­жет, я пой­ду? – спро­сил я, так и не при­кос­нувшись к на­пит­ку.
– По­чему? – уди­вилась она.
– Мне ка­залось, что те­бе… так бу­дет при­ят­нее.
– Нет, – ска­зала она, – ты ду­ма­ешь… нет, от­че­го же… по­чему ты не пь­ешь?
– Я пью.
Это все же бы­ло мо­локо. В та­кую по­ру, при та­ких об­сто­ятель­ствах! Я был изум­лен, и она, на­вер­ное, за­мети­ла это.
– Что, не нра­вит­ся?
– Это… мо­локо, – про­гово­рил я. На­вер­но, вид у ме­ня был со­вер­шенно иди­от­ский.
– Да нет же! Ка­кое мо­локо? Это брит…
Я вздох­нул.
– Слу­шай, На­ис… я, по­жалуй, пой­ду. Прав­да. Так бу­дет луч­ше.
– Так за­чем же ты пил? – спро­сила она. Я мол­ча смот­рел на нее. Язык не так уж из­ме­нил­ся – толь­ко я все рав­но ни­чего не по­нимал. Ни­чего.
Это они из­ме­нились.
– Как хо­чешь, – ска­зала она на­конец. – Я те­бя не дер­жу. Но сей­час… – она сму­тилась. Хлеб­ну­ла свой ли­монад – так я мыс­ленно наз­вал этот пе­нис­тый на­питок, – а я опять не знал, что ска­зать. Как это все бы­ло слож­но!
– Рас­ска­жи о се­бе, – пред­ло­жил я, – хо­чешь?
– Хо­роню. А по­том ты рас­ска­жешь?
– Да.
– Я в Ка­вуте вто­рой год. Пос­леднее вре­мя раз­ле­нилась, не плас­то­вала ре­гуляр­но и… так как-то. Шес­терка у ме­ня не­ин­те­рес­ная. По прав­де го­воря, у ме­ня… ни­кого нет. Стран­но да­же…
– Что?
– Что ни­кого нет…
Сно­ва сплош­ной мрак. О ком она го­вори­ла? Ко­го нет? Ро­дите­лей? Лю­бов­ни­ка? Зна­комых? Абс был прав – без вось­ми­месяч­ной под­го­тов­ки в Адап­те я тут ни­чего не пой­му. Но сей­час мне тем бо­лее не хо­телось прис­ты­жен­ным воз­вра­щать­ся за пар­ту.
– Ну, а даль­ше? – спро­сил я и, вспом­нив, что дер­жу в ру­ке бо­кал, сно­ва от­пил из не­го. Ее гла­за рас­ши­рились от изум­ле­ния. Что-то вро­де нас­мешли­вой улыб­ки сколь­зну­ло по гу­бам. Она до­пила свой бо­кал до дна, про­тяну­ла ру­ку к пу­ху, пок­ры­вав­ше­му пле­чи, и ра­зор­ва­ла его – не от­стег­ну­ла, не сня­ла, а прос­то ра­зор­ва­ла, и вы­пус­ти­ла об­рывки из паль­цев, как не­нуж­ный му­сор.
– В кон­це кон­цов мы ма­ло зна­комы, – ска­зала она.
Те­перь она, ка­залось, чувс­тво­вала се­бя сво­бод­нее. Улы­балась. Вре­мена­ми она ста­нови­лась кра­сивой, осо­бен­но ког­да щу­рила гла­за и ниж­няя гу­ба, под­ни­ма­ясь, об­на­жала свер­ка­ющие зу­бы. В ли­це ее бы­ло что-то еги­пет­ское. Еги­пет­ская кош­ка. Очень чер­ные во­лосы, а ког­да она сор­ва­ла с плеч и гру­ди этот пу­шис­тый мех, я уви­дел, что она сов­сем не так ху­да, как мне по­каза­лось. Но за­чем она это сде­лала… Это что-ни­будь зна­чило?
– Ты со­бирал­ся рас­ска­зывать, – ска­зала она, гля­дя на ме­ня по­верх бо­кала.
– Да, – от­ве­тил я и по­чувс­тво­вал вол­не­ние, буд­то от мо­их слов бог весть что за­висе­ло. – Я пи­лот… был пи­лотом. Пос­ледний раз я был здесь… толь­ко не пу­гай­ся!
– Нет. Го­вори!
Ее гла­за бы­ли вни­матель­ны­ми и блес­тя­щими.
– Сто двад­цать семь лет на­зад. Мне тог­да бы­ло трид­цать. Эк­спе­диция… я был пи­лотом рей­са на Фо­маль­га­ут. Это двад­цать три све­товых го­да. Мы ле­тели ту­да и об­ратно, сто двад­цать семь лет по зем­но­му вре­мени и де­сять – по бор­то­вому. Мы вер­ну­лись че­тыре дня то­му на­зад… «Про­метей» – это мой ко­рабль – ос­тался на Лу­не. Я при­летел от­ту­да се­год­ня. Это все.
Она мол­ча смот­ре­ла на ме­ня. Ее гу­бы ше­вель­ну­лись, рас­кры­лись, сно­ва сжа­лись. Что бы­ло в ее гла­зах? Изум­ле­ние? Вос­хи­щение? Страх?
– По­чему ты мол­чишь? – спро­сил я. Мне приш­лось от­кашлять­ся.
– Так… Сколь­ко же те­бе на са­мом де­ле лет?
Я зас­та­вил се­бя улыб­нуть­ся; улыб­ка по­лучи­лась не­весе­лой.
– Что зна­чит – «на са­мом де­ле»? Би­оло­гичес­ких – со­рок, а по зем­ным ча­сам – сто пять­де­сят семь…
Дол­гое мол­ча­ние, и вдруг:
– Там бы­ли жен­щи­ны?
– По­дож­ди, – ска­зал я. – У те­бя най­дет­ся что-ни­будь вы­пить?
– Что?
– Ну, что-ни­будь пок­репче, по­нима­ешь. Одур­ма­нива­ющее. Ал­ко­голь… или те­перь его уже не пь­ют?
– Очень ред­ко… – от­ве­тила она сов­сем ти­хо, слов­но ду­мая о чем-то дру­гом. Ее ру­ки мед­ленно опус­ти­лись, кос­ну­лись ме­тал­ли­чес­кой го­лубиз­ны платья.
– Я те­бе дам… Ан­ге­ен, хо­чешь? Ах, ты же не зна­ешь, что это та­кое?
– Да. Не знаю, – от­ве­тил я с не­ожи­дан­ным ожес­то­чени­ем.
Она по­дош­ла к пол­ке и вер­ну­лась с ма­лень­кой пу­затой бу­тылоч­кой. На­лила. Там был ал­ко­голь – нем­но­го – и еще что-то; стран­ный, тер­пкий аро­мат.
– Не сер­дись, – ска­зал я, вы­пив бо­кал, и на­лил еще один.
– Я не сер­жусь. Ты не от­ве­тил. Мо­жет, не хо­чешь?
– По­чему же? Мо­гу от­ве­тить. Нас бы­ло все­го двад­цать три че­лове­ка, на двух ко­раб­лях. Вто­рой был «Одис­сей». По пять пи­лотов, ос­таль­ные – уче­ные. Не бы­ло ни­каких жен­щин.
– По­чему?
– Из-за де­тей, – объ­яс­нил я. – Нель­зя рас­тить де­тей на та­ких ко­раб­лях, и да­же ес­ли б мож­но бы­ло, ник­то бы это­го не за­хотел. До трид­ца­ти лет не бра­ли. Нуж­но окон­чить два фа­куль­те­та, плюс че­тыре го­да тре­ниров­ки, все­го две­над­цать лет. Сло­вом, у трид­ца­тилет­них жен­щин обыч­но уже есть де­ти. Ну… и дру­гие при­чины.
– А ты? – спро­сила она.
– Я был один. Вы­бира­ли оди­ночек. То есть доб­ро­воль­цев.
– И ты хо­тел…
– Да. Ра­зуме­ет­ся.
– И ты не…
Она обор­ва­ла фра­зу. Я по­нял, что она хо­тела ска­зать. Я мол­чал.
– Это, дол­жно быть, жут­ко… так вер­нуть­ся, – ска­зала она поч­ти ше­потом. Сод­рогну­лась. И вдруг пос­мотре­ла на ме­ня, ще­ки ее по­тем­не­ли, это был ру­мянец. – Слу­шай, то, что я ска­зала, прос­то шут­ка, прав­да.
– Что мне сто лет?
– Я прос­то так ска­зала, ну, что­бы что-ни­будь ска­зать, это сов­сем не…
– Пе­рес­тань, – про­бор­мо­тал я. – Ес­ли ты еще ста­нешь из­ви­нять­ся, я и вправ­ду по­чувс­твую се­бя сто­лет­ним.
Она за­мол­ча­ла. Я зас­та­вил се­бя не смот­реть на нее. В глу­бине ком­на­ты, в той вто­рой, не су­щес­тву­ющей ком­на­те за стек­лом, ог­ромная муж­ская го­лова без­звуч­но пе­ла, я ви­дел дро­жащую от нап­ря­жения тем­но-баг­ро­вую гор­тань, лос­ня­щи­еся ще­ки, все ли­цо под­ра­гива­ло в нес­лышном рит­ме.
– Что ты бу­дешь де­лать? – ти­хо спро­сила она.
– Не знаю. Еще не знаю.
– У те­бя нет ни­каких пла­нов?
– Нет. У ме­ня есть нем­но­го – та­кое… ну, пре­мия, по­нима­ешь. За все это вре­мя. Ког­да мы стар­то­вали, в банк по­ложи­ли на мое имя – я да­же не знаю, сколь­ко там. Ни­чего не знаю. Пос­лу­шай, а что та­кое Ка­вут?
– Ка­вута? – поп­ра­вила она. – Это… та­кие кур­сы, плас­то­вание, са­мо по се­бе ни­чего осо­бен­но­го, но иног­да от­ту­да мож­но по­пасть в ре­ал…
– Пос­той… так что же ты там, собс­твен­но, де­ла­ешь?
– Пласт, ну, раз­ве ты не зна­ешь, что это та­кое?
– Нет.
– Как бы те­бе… что­бы про­ще, ну, де­лаю платья, во­об­ще одеж­ду… все…
– Пор­тни­ха?
– Что это та­кое?
– Ты шь­ешь что-ни­будь?
– Не по­нимаю.
– О не­беса, чер­ные и го­лубые! Ты про­ек­ти­ру­ешь мо­дели платья?
– Ну… да, в оп­ре­делен­ном смыс­ле, да. Не про­ек­ти­рую, а де­лаю…
Я ос­та­вил эту те­му.
– А что та­кое ре­ал?
Это ее по-нас­то­яще­му уди­вило. Она впер­вые взгля­нула на ме­ня как на су­щес­тво из ино­го ми­ра.
– Ре­ал – это… ре­ал, – бес­по­мощ­но пов­то­рила она. – Это та­кие… ис­то­рии, на них смот­рят…
– Это? – я по­казал на стек­лянную сте­ну.
– Ах, нет, это ви­зия…
– Так что же? Ки­но? Те­атр?
– Нет. Те­атр, я знаю, та­кое бы­ло – это бы­ло дав­но. Я знаю: там бы­ли нас­то­ящие лю­ди. Ре­ал ис­кусс­твен­ный, но это нель­зя от­ли­чить. Раз­ве толь­ко, ес­ли вой­дешь ту­да, к ним…
– Ес­ли вой­дешь…
Го­лова ве­лика­на вра­щала гла­зами, ка­чалась, смот­ре­ла на ме­ня, буд­то он ис­пы­тывал ис­тинное нас­лажде­ние, со­зер­цая эту сце­ну.
– Пос­лу­шай, На­ис, – ска­зал я вдруг, – или я пой­ду, по­тому что уже поз­дно, или…
– Пред­почла бы вто­рое «или».
– Ты же не зна­ешь, что я хо­чу ска­зать.
– Так ска­жи.
– Хо­рошо. Я хо­тел те­бя еще спро­сить кое о чем. О са­мом ос­новном, са­мом важ­ном я уже нем­но­го знаю: я про­сидел в Адап­те на Лу­не че­тыре дня. Но там все бы­ло че­рес­чур тор­жес­твен­но. Что вы де­ла­ете, ког­да не ра­бота­ете?
– Мож­но де­лать мас­су вся­ких ве­щей, – ска­зала она. – Мож­но пу­тешес­тво­вать, по-нас­то­яще­му или му­том. Мож­но раз­вле­кать­ся, хо­дить в ре­ал, тан­це­вать, иг­рать в те­рео, за­нимать­ся спор­том, пла­вать, ле­тать – что угод­но.
– Что та­кое мут?
– Это вро­де ре­ала, толь­ко до все­го мож­но дот­ро­нуть­ся. Там мож­но хо­дить по го­рам, всю­ду – сам уви­дишь, это не­воз­можно рас­ска­зать. Но, мне ка­жет­ся, ты хо­тел спро­сить о чем-то дру­гом…
– Те­бе пра­виль­но ка­жет­ся. Как сей­час… у муж­чин с жен­щи­нами?
Ее ве­ки зат­ре­пета­ли.
– На­вер­но, так, как всег­да бы­ло. Что мог­ло из­ме­нить­ся?
– Все. В те вре­мена, ког­да я уле­тел, – толь­ко не оби­жай­ся – де­вуш­ка вро­де те­бя не приг­ла­сила бы ме­ня к се­бе в та­кое вре­мя.
– В са­мом де­ле? По­чему?
– По­тому что это име­ло бы впол­не оп­ре­делен­ный смысл.
Она по­мол­ча­ла.
– А по­чему ты ду­ма­ешь, что это не име­ло та­кого смыс­ла?
Мой вид раз­ве­селил ее. Я смот­рел на нее; она пе­рес­та­ла улы­бать­ся.
– На­ис… как же это, – про­бор­мо­тал я, – ты приг­ла­ша­ешь со­вер­шенно нез­на­комо­го пар­ня и…
Она мол­ча­ла.
– По­чему ты не от­ве­ча­ешь?
– По­тому что ты ни­чего не по­нима­ешь. Я не знаю, как те­бе объ­яс­нить. По­нима­ешь, это ни­чего не зна­чит…
– Ах, вот как. Это ни­чего не зна­чит, – пов­то­рил я.
Я не мог уси­деть. Встал. За­быв­шись, поч­ти под­прыг­нул – она вздрог­ну­ла.
– Прос­ти, – бур­кнул я и на­чал ша­гать по ком­на­те. За стек­лом прос­ти­рал­ся парк, за­литый ут­ренним сол­нцем; по ал­лее, сре­ди де­ревь­ев с блед­но-ро­зовы­ми листь­ями, шли трое ре­бят в ру­баш­ках, свер­кавших, как дос­пе­хи.
– Бра­ки су­щес­тву­ют?
– Ну, ко­неч­но.
– Ни­чего не по­нимаю! Объ­яс­ни мне это. Вот ты ви­дишь муж­чи­ну, ко­торый те­бе под­хо­дит, и, не зная его, сра­зу…
– Но что же тут рас­ска­зывать? – не­охот­но ска­зала она. – Не­уже­ли дей­стви­тель­но в твое вре­мя, тог­да, де­вуш­ка не мог­ла впус­тить в ком­на­ту ни­како­го муж­чи­ну?
– Нет, мог­ла, ко­неч­но, и да­же с та­кой имен­но мыслью, но… не че­рез пять ми­нут пос­ле зна­комс­тва…
– А че­рез сколь­ко ми­нут?
Я взгля­нул на нее. Она спро­сила впол­не серь­ез­но. Ну, ко­неч­но, от­ку­да ей бы­ло знать; я по­жал пле­чами.
– Де­ло не во вре­мени, прос­то… прос­то она дол­жна бы­ла сна­чала что-то… ну, уви­деть в нем, уз­нать его, по­любить. Сна­чала гу­ляли…
– По­дож­ди, – пе­реби­ла она. – Ты, ка­жет­ся, ни­чего не по­нима­ешь. Ведь я же да­ла те­бе брит.
– Ка­кой брит? Ах, это мо­локо? Ну, так что?
– Как что? Раз­ве… тог­да не бы­ло бри­та?
Она улыб­ну­лась, по­том рас­хо­хота­лась. Вне­зап­но за­мол­ча­ла, пос­мотре­ла на ме­ня и от­ча­ян­но пок­расне­ла.
– Так ты ду­мал… ты ду­мал, что я… нет!!
Я при­сел. Паль­цы ме­ня не слу­шались. Я вы­тащил из кар­ма­на па­пирос­ку и за­курил. Она ши­роко от­кры­ла гла­за.
– Что это та­кое?
– Па­пиро­са. А вы не ку­рите?
– Пер­вый раз в жиз­ни ви­жу та­кое… и это па­пиро­са? Как ты мо­жешь втя­гивать в се­бя дым? Нет, пос­той – то важ­нее. Брит вов­се не мо­локо. Я не знаю, что там, но чу­жому всег­да да­ют брит.
– Муж­чи­не?
– Да.
– Ну и что из это­го?
– То, что он бу­дет… он дол­жен вес­ти се­бя хо­рошо. Зна­ешь… Мо­жет, те­бе ка­кой-ни­будь би­олог объ­яс­нит это.
– К чер­ту би­оло­гов. Так это зна­чит, что муж­чи­на, ко­торо­му ты да­ла брит, ни­чего не мо­жет?
– Ра­зуме­ет­ся.
– А ес­ли он не за­хочет вы­пить?
– Как он мо­жет не за­хотеть?
Тут кон­ча­лось вся­кое вза­имо­пони­мание.
– Ты же не мо­жешь его зас­та­вить, – тер­пе­ливо на­чал я.
– Су­мас­шедший мог бы от­ка­зать­ся, – мед­ленно ска­зала она, – но я ни о чем та­ком не слы­хала, ни­ког­да…
– Это та­кой обы­чай?
– Не знаю, что те­бе ска­зать. Ты из-за обы­чая не хо­дишь раз­де­тым?
– Ага. Ну, в не­кото­ром смыс­ле да. Но на пля­же мож­но раз­деть­ся.
– До­гола? – спро­сила она с вне­зап­ным ин­те­ресом.
– Нет. Ку­паль­ный кос­тюм… Но в на­ши вре­мена бы­ли та­кие лю­ди, они на­зыва­лись ну­дис­ты…
– Знаю. Нет, то дру­гое, я ду­мала, что вы все…
– Нет. Зна­чит, этот брит, это… как платье? Та­кое же обя­затель­ное?
– Да. Ког­да вдво­ем.
– Ну, а по­том?
– Что по­том?
– Во вто­рой раз?
Иди­от­ский это был раз­го­вор, и я се­бя от­вра­титель­но чувс­тво­вал, но дол­жен же я был, на­конец, уз­нать!
– По­том? По-раз­но­му бы­ва­ет. Не­кото­рым… всег­да да­ют брит…
– Пус­тая пох­лебка, – выр­ва­лось у ме­ня.
– Что это зна­чит?
– Нет. Ни­чего. А ес­ли де­вуш­ка идет к ко­му-ни­будь, тог­да что?
– Тог­да он пь­ет у се­бя.
Она смот­ре­ла на ме­ня поч­ти с жа­лостью. Но я упорс­тво­вал.
– А ес­ли у не­го нет?
– Бри­та? Как же мо­жет не быть?
– Ну, кон­чился. Или… он ведь мо­жет сол­гать.
Она зас­ме­ялась.
– Но ведь это… не­уже­ли ты ду­ма­ешь, что я все эти бу­тыл­ки дер­жу здесь, в ком­на­те?
– Нет? А где же?
– Я да­же не знаю, от­ку­да они бе­рут­ся. В твое вре­мя был во­доп­ро­вод?
– Был, – хму­ро от­ве­тил я. Ко­неч­но, мог­ло ведь и не быть; я мог пря­мо из пе­щеры влезть в ра­кету. На мгно­вение ме­ня ох­ва­тила ярость; по­том я спох­ва­тил­ся – в кон­це кон­цов это бы­ла не ее ви­на.
– Ну вот, ты раз­ве знал, от­ку­да бе­рет­ся во­да, преж­де чем…
– Я по­нял, мо­жешь не про­дол­жать. Лад­но. Зна­чит, это та­кое средс­тво пре­дос­то­рож­ности? Очень стран­но.
– Мне это сов­сем не ка­жет­ся стран­ным. Что у те­бя там бе­лое, под сви­тером?
– Ру­баш­ка.
– Что это?
– Ты что, ру­баш­ки не ви­дела? Ну, та­кое – белье в об­щем. Из ней­ло­на.
Я за­сучил ру­кав сви­тера и по­казал.
– Ин­те­рес­но, – ска­зала она.
– Та­кой обы­чай, – бес­по­мощ­но от­ве­тил я.
Дей­стви­тель­но, мне ведь го­вори­ли в Адап­те, что­бы я пе­рес­тал оде­вать­ся, как сто лет на­зад; а я за­уп­ря­мил­ся. Од­на­ко я не мог не приз­нать ее пра­воты – брит был для ме­ня тем же, чем для нее ру­баш­ка. В кон­це кон­цов лю­дей ник­то не зас­тавлял но­сить ру­баш­ки, а все их но­сили. Вид­но, с бри­том об­сто­яло так же.
– Сколь­ко вре­мени дей­ству­ет брит? – спро­сил я.
Она слег­ка пок­расне­ла.
– Как те­бе не тер­пится. Ни­чего еще не из­вес­тно.
– Я не хо­тел ска­зать ни­чего пло­хого, – оп­равды­вал­ся я. – Мне толь­ко хо­телось уз­нать… по­чему ты так смот­ришь! Что с то­бой? На­ис!
Она мед­ленно под­ня­лась. От­сту­пила за крес­ло.
– Сколь­ко ты ска­зал? Сто двад­цать лет?
– Сто двад­цать семь. Ну и что?
– А ты… был… бет­ри­зован?
– Что это зна­чит?
– Не был?!
– Да я да­же не знаю, что это зна­чит. На­ис… де­воч­ка, что с то­бой?
– Нет… не был, – шеп­та­ла она. – Ес­ли б был, ты бы, на­вер­но, знал.
Я хо­тел по­дой­ти к ней. Она вски­нула ру­ки.
– Не под­хо­ди! Нет! Нет! Умо­ляю!
Она по­пяти­лась к сте­не.
– Ведь ты же са­ма го­вори­ла, что это брит… са­жусь, са­жусь. Ну, си­жу, ви­дишь, ус­по­кой­ся. Что это за ис­то­рия с этим бе… как это там?
– Не знаю под­робно. Но… каж­до­го бет­ри­зу­ют. При рож­де­нии.
– Что же это?
– Ка­жет­ся, что-то вво­дят в кровь.
– Всем?
– Да. По­тому что… брит… как раз не дей­ству­ет без это­го. Не дви­гай­ся!
– Де­воч­ка, не будь смеш­ной.
Я по­гасил па­пиро­су.
– Я ведь все-та­ки не ди­кий зверь. Ты не сер­дись, но… мне ка­жет­ся, что вы здесь все чу­точ­ку тро­нутые. Этот брит… это же все рав­но, что ско­вать всем до еди­ного ру­ки, а вдруг да кто-ни­будь ока­жет­ся во­ром. В кон­це кон­цов… мож­но ведь и до­верять нем­но­го.
– Ты ве­лико­лепен, – она буд­то ус­по­ко­илась нем­но­го, но про­дол­жа­ла сто­ять. – По­чему же ты так воз­му­щал­ся рань­ше, что я при­вожу к се­бе нез­на­комых?
– Это сов­сем дру­гое.
– Не ви­жу раз­ни­цы. Ты на­вер­ня­ка не был бет­ри­зован?
– Не был.
– А мо­жет, те­перь? Ког­да вер­нулся?
– Не знаю. Де­лали мне раз­ные уко­лы. Ка­кое это име­ет зна­чение?
– Име­ет. Те­бе де­лали? Это хо­рошо.
Она се­ла.
– У ме­ня есть к те­бе прось­ба, – на­чал я как мож­но спо­кой­ней. – Ты дол­жна мне это объ­яс­нить…
– Что?
– Твой страх. Ты бо­ялась, что я на те­бя наб­ро­шусь, да? Но ведь это же чушь.
– Нет. Ес­ли по­думать, ко­неч­но, чушь, но все это слиш­ком, по­нима­ешь? Та­кой шок. Я ни­ког­да не ви­дела че­лове­ка, ко­торо­го не…
– Но ведь это­го же нель­зя рас­познать!
– Мож­но. Еще как мож­но!
– Как?
Она по­мол­ча­ла.
– На­ис…
– Да я…
– Что?
– Бо­юсь…
– Ска­зать?
– Да.
– Но по­чему?
– Ты по­нял бы, ес­ли б я ска­зала. Ви­дишь ли, ведь это не из-за бри­та. Брит – это толь­ко так… по­боч­ное… Де­ло сов­сем в дру­гом…
Она поб­ледне­ла. Гу­бы ее дро­жали. «Что за мир, – по­думал я, – что за мир!»
– Не мо­гу. Ужас­но бо­юсь.
– Ме­ня?!
– Да.
– Кля­нусь те­бе, то…
– Нет, нет… я те­бе ве­рю, толь­ко… нет. Это­го ты не мо­жешь по­нять.
– Ты мне не ска­жешь?
Вид­но, бы­ло в мо­ем го­лосе неч­то та­кое, что она пе­ребо­рола се­бя. Ее ли­цо ста­ло су­ровым. Я ви­дел по ее гла­зам, ка­ких уси­лий ей это сто­ило.
– Это… для то­го… что­бы нель­зя бы­ло… уби­вать.
– Не мо­жет быть! Че­лове­ка?!
– Ни­кого…
– И жи­вот­ных?
– То­же. Ни­кого…
Она спле­тала и рас­пле­тала паль­цы, не сво­дя с ме­ня глаз, – буд­то эти­ми сло­вами спус­ти­ла ме­ня с не­види­мой це­пи, буд­то вло­жила мне в ру­ки нож, ко­торым я мо­гу ее прон­зить.
– На­ис, – ска­зал я сов­сем ти­хо. – На­ис, не бой­ся. Прав­да… не на­до ме­ня бо­ять­ся.
Она пы­талась улыб­нуть­ся.
– Слу­шай…
– Что?
– Ког­да я те­бе это ска­зала…
– Ну?
– Ты ни­чего не по­чувс­тво­вал?
– А что я дол­жен был по­чувс­тво­вать?
– Пред­ставь, что ты де­ла­ешь то, что я те­бе ска­зала…
– Что, я уби­ваю? Я дол­жен это се­бе пред­ста­вить?
Она сод­рогну­лась.
– Да…
– Ну и что?
– И ты ни­чего не чувс­тву­ешь?
– Ни­чего. Но ведь это же толь­ко мысль, я сов­сем не со­бира­юсь…
– Но ты мо­жешь? Да? Дей­стви­тель­но, мо­жешь? Нет, – шеп­ну­ла она од­ни­ми гу­бами, слов­но са­мой се­бе, – ты не бет­ри­зован…
Толь­ко те­перь до ме­ня дош­ло зна­чение это­го, и я по­нял, что для нее это мог­ло быть пот­ря­сени­ем.
– Это ве­ликое де­ло, – про­бор­мо­тал я. Нем­но­го по­годя до­бавил:
– Но, мо­жет, луч­ше бы­ло бы, ес­ли б лю­ди от­выкли от это­го… без ис­кусс­твен­ных средств…
– Не знаю. Мо­жет быть, – от­ве­тила она. Глу­боко вздох­ну­ла. – Те­перь ты по­нима­ешь, по­чему я ис­пу­галась?
– По прав­де го­воря, не сов­сем. Так, нем­ножко. Ну, не ду­мала же ты, что я те­бя…
– Ка­кой ты стран­ный! Как буд­то ты сов­сем не… – она зап­ну­лась.
– Не че­ловек?
У нее зат­ре­пета­ли ве­ки.
– Я не хо­тела те­бя оби­деть, толь­ко, по­нима­ешь, ес­ли из­вес­тно, что ник­то не мо­жет, – по­нима­ешь, да­же по­думать не мо­жет ни­ког­да, и вдруг по­яв­ля­ет­ся та­кой, как ты, и уже са­ма воз­можность… то, что есть та­кой…
– Но ведь это не­воз­можно, что­бы все бы­ли – как это? – а, бет­ри­зова­ны?
– По­чему же? Все, уве­ряю те­бя!
– Нет, это не­воз­можно, – упорс­тво­вал я. – А лю­ди опас­ных про­фес­сий? Ведь они дол­жны…
– Опас­ных про­фес­сий нет.
– Что ты го­воришь, На­ис? А пи­лоты? А раз­ные спа­сате­ли? А те, что бо­рют­ся с ог­нем, с во­дой…
– Та­ких нет, – ска­зала она.
Мне по­каза­лось, что я не рас­слы­шал.
– Что-о?
– Нет, – пов­то­рила она. – Это де­ла­ют ро­боты.
Нас­ту­пило мол­ча­ние. Я по­думал, что не лег­ко мне бу­дет пе­рева­рить этот но­вый мир. И вдруг мне приш­ла в го­лову мысль, уди­витель­ная мысль: мне по­каза­лось, что эта про­цеду­ра, унич­то­жа­ющая в че­лове­ке убий­цу, в сущ­ности… ка­лечит его.
– На­ис, – ска­зал я, – уже очень поз­дно. Я, по­жалуй, пой­ду.
– Ку­да?
– Не знаю. Ах, да! В пор­ту ме­ня дол­жен был ждать че­ловек из Адап­та. Я сов­сем за­был! Ни­как не мог его отыс­кать, по­нима­ешь. Ну, тог­да… я по­ищу ка­кую-ни­будь гос­ти­ницу. Они еще су­щес­тву­ют?
– Да. Ты от­ку­да?
– От­сю­да. Я ро­дил­ся здесь.
С эти­ми сло­вами вер­ну­лось ощу­щение не­ре­аль­нос­ти все­го про­ис­хо­дяще­го, и я уже не мог по­нять, су­щес­тво­вал ли во­об­ще тот го­род, ко­торый те­перь был толь­ко во мне, и этот, приз­рачный, с ком­на­тами, в ко­торые заг­ля­дыва­ли го­ловы ве­лика­нов. На миг мне по­каза­лось, что я еще на ко­раб­ле и все это толь­ко еще один, осо­бен­но от­четли­вый, кош­марный сон о воз­вра­щении.
– Брегг, – буд­то из­да­лека до­нес­ся до ме­ня ее го­лос.
Я вздрог­нул. Я со­вер­шенно за­был о ней.
– Да… слу­шаю.
– Ос­тань­ся!
– Что?
Она мол­ча­ла.
– Ты хо­чешь, что­бы я ос­тался?
Она мол­ча­ла. Я по­дошел к ней, об­нял ее хо­лод­ные пле­чи, наг­нувшись над крес­лом. Она без­воль­но вста­ла. Го­лова ее от­ки­нулась, зу­бы заб­лесте­ли, я не хо­тел ее, я хо­тел лишь ска­зать: «Ведь ты же бо­ишь­ся», – и что­бы она ска­зала, что нет. И боль­ше ни­чего. Гла­за ее бы­ли зак­ры­ты, и вдруг бел­ки свер­кну­ли сквозь рес­ни­цы, я скло­нил­ся над ее ли­цом, заг­ля­нул в ос­текле­нев­шие гла­за, слов­но хо­тел поз­нать этот страх, раз­де­лить его. Она вы­рыва­лась, за­дыха­ясь, но я не чувс­тво­вал это­го, и лишь ког­да она на­чала сто­нать: «Нет! Нет!» – я ос­ла­бил объ­ятия. Она чуть не упа­ла. Ста­ла у сте­ны, зас­ло­нив часть ог­ромно­го одут­ло­вато­го ли­ца, ко­торое там, за стек­лом, неп­ре­рыв­но го­вори­ло что-то, не­ес­тес­твен­но ше­веля гро­мад­ны­ми гу­бами, мя­сис­тым язы­ком.
– На­ис… – ска­зал я ти­хо, опус­кая ру­ки.
– Не под­хо­ди!
– Ты же са­ма ска­зала…
Ее взгляд был со­вер­шенно бес­смыс­ленным. Я про­шел­ся по ком­на­те. Она во­дила за мной гла­зами, как буд­то я… как буд­то она сто­яла в клет­ке.
– Я пой­ду… – ска­зал я. Она не от­ве­тила. Я хо­тел бы­ло еще что-то до­бавить – сло­ва из­ви­нения, бла­годар­ности, толь­ко бы не вы­ходить прос­то так, – но не смог. Ес­ли б она бо­ялась ме­ня прос­то так, как жен­щи­на муж­чи­ну, нез­на­комо­го, пусть страш­но­го, не­из­вес­тно­го, – это бы еще пол­бе­ды, но тут бы­ло сов­сем дру­гое. Я взгля­нул на нее и по­чувс­тво­вал, что ме­ня ох­ва­тыва­ет гнев. Схва­тить эти об­на­жен­ные бе­лые пле­чи, встрях­нуть…
Я по­вер­нулся и вы­шел; на­руж­ная дверь под­да­лась, ког­да я ее тол­кнул, боль­шой ко­ридор был поч­ти не ос­ве­щен. Я ни­как не мог най­ти вы­ход на тер­ра­су, но на­тол­кнул­ся на прос­ве­чивав­шие блек­лым, си­нева­тым све­том ци­лин­дры – ка­бины лиф­тов. Тот, к ко­торо­му я приб­ли­зил­ся, уже под­нялся навс­тре­чу, мо­жет быть, дос­та­точ­но бы­ло то­го, что но­га сту­пила на по­рог. Ка­бина спус­ка­лась мед­ленно. Пе­редо мной че­редо­вались слои тем­но­ты и раз­ре­зы эта­жей – бе­лые, с крас­но­ватой прос­лой­кой внут­ри, как прос­лой­ки жи­ра в мус­ку­лах, они под­ни­мались вверх, я по­терял им счет, ка­бина опус­ка­лась, все опус­ка­лось; это по­ходи­ло на пу­тешес­твие на са­мое дно, как буд­то ме­ня швыр­ну­ло в ка­нал сте­рили­заци­он­ной се­ти, и этот ги­гант­ский, пог­ру­жен­ный в сон и бес­печность дом из­бавлял­ся от ме­ня. Часть проз­рачно­го ци­лин­дра отош­ла в сто­рону, я шаг­нул впе­ред.
Ру­ки в кар­ма­ны, тем­но­та, твер­дый, ши­рокий шаг, я жад­но вды­хал хо­лод­ный воз­дух, чувс­твуя, как ше­велят­ся ноз­дри, как чет­ко ра­бота­ет сер­дце, раз­го­няя кровь. В низ­ко рас­по­ложен­ных ще­лях тре­пета­ли ог­ни, то и де­ло зас­ло­ня­емые бес­шумны­ми ма­шина­ми; ни од­но­го про­хоже­го. Сре­ди чер­ных си­лу­этов ед­ва рде­ло за­рево, я по­думал, что это, мо­жет быть, гос­ти­ница, но это был все­го лишь ос­ве­щен­ный тро­ту­ар. Я сту­пил на не­го. На­до мной проп­лы­вали блед­ные про­леты ка­ких-то конс­трук­ций, где-то да­леко над чер­ны­ми реб­ра­ми до­мов мер­но се­мени­ли све­тящи­еся бук­вы га­зет­ных но­вос­тей, вне­зап­но тро­ту­ар вы­ехал в ос­ве­щен­ное по­меще­ние и тут окон­чился.
Ши­рокие сту­пени тек­ли вниз, се­реб­рясь, как ока­менев­ший во­допад. Ме­ня по­ража­ла пус­то­та – вый­дя от На­ис, я не встре­тил еще ни од­но­го че­лове­ка. Эс­ка­латор ка­зал­ся бес­ко­неч­ным. Вни­зу опять ши­рокая ос­ве­щен­ная ули­ца, по обе­им сто­ронам – до­ма, под де­ревом с го­лубы­ми листь­ями – а мо­жет быть, это бы­ло не нас­то­ящее де­рево – я уви­дел па­роч­ку, приб­ли­зил­ся к ним и ото­шел. Они це­лова­лись. Я по­шел на приг­лу­шен­ные зву­ки му­зыки, ка­кой-то ноч­ной рес­то­ран или бар, ни­чем не от­де­лен­ный от ули­цы. Там си­дело нес­коль­ко че­ловек. Я хо­тел вой­ти и спро­сить гос­ти­ницу. И тут же всем те­лом на­тол­кнул­ся на не­види­мую прег­ра­ду. Это бы­ло со­вер­шенно проз­рачное стек­ло. Вход был ря­дом. Внут­ри кто-то зас­ме­ял­ся, по­казы­вая на ме­ня дру­гим. Я во­шел. У сто­лика бо­ком си­дел муж­чи­на с бо­калом в ру­ке, в чер­ном три­ко, нем­но­го по­ходив­шем на мой сви­тер, но во­рот­ник весь в бу­фах, как буд­то вспе­нен­ный, и смот­рел на ме­ня. Я ос­та­новил­ся пе­ред ним. Смех за­мер на его по­лу­от­кры­тых гу­бах. Я сто­ял. Ста­ло ти­хо. Толь­ко му­зыка про­дол­жа­ла иг­рать, слов­но за сте­ной. Ка­кая-то жен­щи­на из­да­ла стран­ный, сла­бый звук, я про­вел взгля­дом по за­мер­шим ли­цам и вы­шел. Толь­ко на ули­це я спох­ва­тил­ся, что со­бирал­ся спро­сить гос­ти­ницу.
Я во­шел в пас­саж. Пол­но вит­рин. Бю­ро Пу­тешес­твий, спор­тивные ма­гази­ны, ма­неке­ны в раз­но­об­разных по­зах. Собс­твен­но го­воря, это бы­ли да­же не вит­ри­ны, по­тому что все это сто­яло и ле­жало пря­мо на ули­це, по обе­им сто­ронам при­под­ня­той до­рож­ки, бе­жав­шей пос­ре­дине. Нес­коль­ко раз я при­нял ше­велив­ши­еся в глу­бине си­лу­эты за лю­дей. Это бы­ли рек­ламные кук­лы, пов­то­ряв­шие без кон­ца од­но и то же дей­ствие. Од­на кук­ла, ве­личи­ной с ме­ня, ка­рика­тур­но на­дув ще­ки, иг­ра­ла на флей­те – я зас­мотрел­ся на нее. Она так здо­рово это де­лала, что мне за­хоте­лось за­гово­рить с ней. По­том пош­ли за­лы ка­ких-то игр, там вра­щались боль­шие ра­дуж­ные ко­леса; уда­ря­ясь, как ко­локоль­чи­ки на сан­ках, зве­нели под­ве­шен­ные во мно­жес­тве под по­тол­ком се­реб­ря­ные труб­ки; пе­реми­гива­лись приз­ма­тичес­кие зер­ка­ла, но внут­ри бы­ло пус­то. В са­мом кон­це пас­са­жа в тем­но­те свер­кну­ла над­пись: ЗДЕСЬ ХА­ХАХА. Ис­чезла. Я нап­ра­вил­ся к ней. Сно­ва заж­глось: ЗДЕСЬ ХА­ХАХА, и ис­чезло, слов­но его за­дули. При сле­ду­ющей вспыш­ке я ус­пел раз­гля­деть вход. Пос­лы­шались го­лоса. Я во­шел сквозь зас­лон теп­ло­го воз­ду­ха.
В глу­бине сто­яли два бес­ко­лес­ных ав­то, го­рело нес­коль­ко ламп, трое муж­чин быс­тро жес­ти­кули­рова­ли, как буд­то спо­рили друг с дру­гом. Я по­дошел к ним.
– Хэл­ло!
Они да­же не ог­ля­нулись и про­дол­жа­ли быс­тро го­ворить. Я ни­чего не по­нимал. «Тог­да са­пай, тог­да са­пай», – пис­кля­во пов­то­рял са­мый ма­лень­кий, с брюш­ком. На го­лове у не­го бы­ла вы­сокая шап­ка.
– Пос­лу­шай­те, я ищу гос­ти­ницу. Где здесь…
Они не об­ра­щали на ме­ня вни­мания, как буд­то ме­ня не бы­ло. Ме­ня ох­ва­тила злость. Уже со­вер­шенно мол­ча я во­шел в их круг. Бли­жай­ший ко мне – я ви­дел его глу­пова­то поб­лески­ва­ющие бел­ки и пры­га­ющие гу­бы – за­шепе­лявил:
– Што я дол­жен ша­пать? Ты шам ша­пай!
Как буд­то он об­ра­щал­ся ко мне.
– Что вы стро­ите из се­бя глу­хих? – спро­сил я и вне­зап­но с то­го мес­та, где я сто­ял – точ­но из ме­ня, из мо­ей гру­ди, – выр­вался пис­кли­вый крик:
– Вот я те­бе? Вот я те­бе сей­час!
Я от­ско­чил, и тог­да по­явил­ся об­ла­датель го­лоса, этот тол­стяк в шап­ке, – я хо­тел схва­тить его за пле­чи, паль­цы прош­ли нас­квозь и сом­кну­лись в воз­ду­хе. Я зас­тыл, слов­но ог­лу­шен­ный, а они про­дол­жа­ли бол­тать; вдруг мне по­каза­лось, что из тем­но­ты над ав­то­моби­лями, свер­ху, кто-то смот­рит на ме­ня, я по­дошел к гра­нице свет­ло­го кру­га и уви­дел блед­ные пят­на лиц; там, на­вер­ху, бы­ло что-то вро­де бал­ко­на. Ос­леплен­ный све­том, я не мог раз­гля­деть его как сле­ду­ет, но в это­го бы­ло дос­та­точ­но, что­бы по­нять, ка­ким ужас­ным шу­том я пред­стал. Я вы­бежал, буд­то за мной гна­лись.
Сле­ду­ющая ули­ца шла вниз и кон­ча­лась у эс­ка­лато­ра. Я по­думал, что там, мо­жет быть, най­ду ка­кой-ни­будь Ин­фор, и от­пра­вил­ся по тус­кло-зо­лотой лес­тни­це. Лес­тни­ца кон­ча­лась не­боль­шой круг­лой пло­щадью. Пос­ре­ди сто­яла ко­лон­на, вы­сокая, проз­рачная, как из стек­ла, что-то тан­це­вало в ней, пур­пурные, ко­рич­не­вые и фи­оле­товые си­лу­эты, ни на что не по­хожие, как ожив­шие абс­трак­тные ком­по­зиции, но очень за­бав­ные. То один, то дру­гой цвет сгу­щал­ся, кон­цен­три­ровал­ся, фор­ми­ровал­ся ко­мич­ней­шим об­ра­зом; да­же ли­шен­ная лиц, го­лов, рук, ног, вся эта пу­тани­ца форм не ли­шена бы­ла очень че­лове­чес­ко­го, да­же ка­рика­тур­но­го вы­раже­ния. Прис­мотрев­шись, я по­нял, что фи­оле­товый – это хвас­тун, на­дутый, чван­ли­вый и в то же вре­мя трус­ли­вый; ког­да он раз­ле­тел­ся на мил­ли­он при­тан­цо­выва­ющих пу­зырей, за де­ло взял­ся го­лубой. Этот был слов­но не­зем­ной, са­ма скром­ность, са­мо сми­рение, но все это бы­ло чуть хан­жеское, буд­то он сам на се­бя мо­лил­ся. Не знаю, сколь­ко я так прос­то­ял. Я ни­ког­да не ви­дел ни­чего по­доб­но­го. Кро­ме ме­ня, здесь ни­кого не бы­ло, толь­ко дви­жение чер­ных ма­шин уси­лилось. Я, не ви­дел да­же, есть в них лю­ди или нет, по­тому что все они бы­ли без око­шек. С этой круг­лой пло­щади рас­хо­дилось шесть улиц – од­ни вверх, дру­гие вниз, они ухо­дили вдаль неж­ной мо­за­икой цвет­ных огонь­ков, чуть ли не на ми­лю. И ни од­но­го Ин­фо­ра.
Я из­рядно ус­тал, не толь­ко фи­зичес­ки – мне ка­залось, что я пе­репол­нен впе­чат­ле­ни­ями. Иног­да я спо­тыкал­ся на хо­ду, хоть вов­се не за­сыпал; не пом­ню, как и ког­да я заб­рел в ши­рокую ал­лею; на пе­рек­рес­тке за­мед­лил ша­ги, под­нял го­лову и уви­дел от­свет го­род­ских ог­ней на об­ла­ках. Это уди­вило ме­ня, по­тому что мне ка­залось, что я на­хожусь под зем­лей. Я шел даль­ше, те­перь уже сре­ди мо­ря пля­шущих ог­ней, ли­шен­ных сте­кол вит­рин, сре­ди жес­ти­кули­ру­ющих, кру­тящих­ся юлой, ожес­то­чен­но дер­га­ющих­ся ма­неке­нов; они про­тяги­вали друг дру­гу ка­кие-то свер­ка­ющие пред­ме­ты, что-то на­дува­ли – я да­же не смот­рел в их сто­рону. В от­да­лении по­каза­лось нес­коль­ко че­ловек; но я не был уве­рен, что и это не кук­лы, и не стал их до­гонять.
До­ма рас­сту­пились, и я уви­дел боль­шую над­пись: ПАРК ТЕР­МИ­НАЛ – и све­тящу­юся зе­леную стре­лу.
Эс­ка­латор на­чинал­ся в про­ходе меж­ду до­мами, по­том во­шел в се­реб­ря­ный тон­нель, в сте­нах ко­торо­го бил­ся зо­лотой пульс, как буд­то под ртут­ной ко­жей стен дей­стви­тель­но плыл дра­гоцен­ный ме­талл; про­нес­ся го­рячий ве­терок, все по­мер­кло – я сто­ял в зас­теклен­ном па­виль­оне. Он имел фор­му ра­кови­ны, в склад­ках гоф­ри­рован­но­го по­тол­ка брез­жи­ла ту­ман­ная, ед­ва уло­вимая зе­лень – это был блеск тон­чай­ших жи­лочек, слов­но фос­фо­рес­ценция од­но­го ог­ромно­го под­ра­гива­юще­го лис­та; во все сто­роны рас­хо­дились две­ри, за ни­ми тем­но­та и ма­лень­кие, пол­зу­щие по по­лу бу­ков­ки: Парк Тер­ми­нал, Парк Тер­ми­нал.
Я вы­шел. Это в са­мом де­ле был парк. Не­види­мые во мра­ке, про­тяж­но шу­мели де­ревья, вет­ра не бы­ло, дол­жно быть, он нес­ся вы­соко ввер­ху, а мер­ный, тор­жес­твен­ный го­лос де­ревь­ев от­де­лял ме­ня от все­го не­види­мым сво­дом. Впер­вые я по­чувс­тво­вал се­бя оди­ноким, но не так, как в тол­пе, – мне бы­ло хо­рошо в этом оди­ночес­тве. На­вер­но, в пар­ке бы­ло мно­го лю­дей, до­носи­лись ше­пот­ки, вре­мена­ми чье-то ли­цо мель­ка­ло блед­ным пят­ном, один раз я чуть не за­дел ко­го-то. Вер­ши­ны де­ревь­ев спле­лись, и звез­ды вид­ны бы­ли толь­ко в прос­ве­тах лис­твы. Я вспом­нил, что к пар­ку я под­ни­мал­ся, а ведь уже там, на пло­щади пля­шущих цве­тов и ули­це вит­рин, на­до мной бы­ло не­бо, яв­но хму­рое. Как же мог­ло слу­чить­ся, что те­перь, под­нявшись эта­жом вы­ше, я ви­жу чис­тое звез­дное не­бо? Это­го по­нять я не мог.
Де­ревья рас­сту­пились, и, не ус­пев еще уви­деть, я по­чувс­тво­вал ды­хание во­ды, за­пах ила, гни­ющих кор­ней, на­мок­ших листь­ев – и за­мер.
За­рос­ли чер­ным коль­цом ох­ва­тыва­ли озе­ро. Я слы­шал ше­лест ка­мышей и трос­тни­ка, а вда­ли, на дру­гой сто­роне озе­ра, над ним, взды­мал­ся еди­ной гро­мадой мас­сив стек­ло­вид­но све­тящих­ся скал, по­луп­розрач­ная го­ра над рав­ни­нами но­чи; ед­ва за­мет­ное го­лубо­ватое приз­рачное си­яние на­пол­ня­ло вер­ти­каль­ные бой­ни­цы, бас­ти­оны и баш­ни, зас­тывшие мно­гог­ранни­ки зуб­цов, рвы и про­пас­ти, и этот све­тящий­ся ко­лосс, не­веро­ят­ный и не прав­до­подоб­ный, от­ра­жал­ся блед­ным уд­ли­нен­ным двой­ни­ком в чер­ных во­дах озе­ра. Я сто­ял, пот­ря­сен­ный и вос­хи­щен­ный, ве­тер до­носил тон­чай­шие, та­ющие от­зву­ки му­зыки; нап­ря­гая зре­ние, я раз­гля­дел эта­жи и тер­ра­сы это­го ти­тани­чес­ко­го со­ору­жения, и вдруг, слов­но в оза­рении, по­нял, что сно­ва ви­жу кос­мо­порт, ги­гант­ский Тер­ми­нал, в ко­тором блуж­дал на­кану­не, и, мо­жет быть, да­же смот­рю на то са­мое мес­то, где встре­тил На­ис, стоя сей­час на дне по­разив­шей ме­ня тог­да мрач­ной рав­ни­ны.
Что это – еще ар­хи­тек­ту­ра или уже сос­тя­зание с при­родой? По-ви­димо­му, они по­няли, что, пе­рей­дя оп­ре­делен­ный ру­беж, не­об­хо­димо от­ка­зать­ся от сим­метрии, от пра­виль­нос­ти форм и ид­ти на вы­уч­ку к ве­личай­ше­му мас­те­ру – смыш­ле­ные уче­ники пла­неты!
Я по­шел вдоль озе­ра. Ко­лосс, зас­тывший в си­яющем взле­те, слов­но соп­ро­вож­дал ме­ня. Да, это бы­ло му­жес­твом – за­думать та­кую фор­му, воп­ло­тить в ней жес­то­кость про­пас­тей, без­жа­лос­тность и шер­ша­вость об­ры­вов и пи­ков и не ска­тить­ся до ме­хани­чес­ко­го ко­пиро­вания, ни­чего не ут­ра­тить, не сфаль­ши­вить. Я вер­нулся к сте­не де­ревь­ев. Блед­ная, прос­ту­па­ющая на чер­ном не­бе го­лубиз­на Тер­ми­нала еще вид­не­лась сквозь вет­ви, по­том по­гас­ла, зас­ло­нен­ная ча­щей. Я раз­дви­гал ру­ками гиб­кие вет­ви, ко­люч­ки цеп­ля­лись за сви­тер, ца­рапа­ли брю­ки, сле­тев­шая с листь­ев ро­са, как дождь, осы­палась на ли­цо, я взял в гу­бы нес­коль­ко лис­тков, по­жевал, они бы­ли мо­лодые, гор­чи­ли, в пер­вый раз по воз­вра­щении я ис­пы­тывал та­кое: мне ни­чего не хо­телось, я ни­чего не ис­кал, ни в чем не нуж­дался, толь­ко бы ид­ти вот так, сквозь ше­лес­тя­щую ча­щу, ку­да гла­за гля­дят. Так ли все это пред­став­ля­лось мне в те­чение це­лых де­сяти лет?..
Кус­ты рас­сту­пились. Из­ви­лис­тая ал­лея. Мел­кий гра­вий хрус­тел под но­гами, сла­бо све­тясь, я хо­тел бы вновь в тем­но­ту, но про­дол­жал ид­ти по ал­лее – ту­да, где под ка­мен­ным кру­гом сто­яла че­лове­чес­кая фи­гура. По­нятия не имею, от­ку­да брал­ся свет, ок­ру­жав­ший ее, вок­руг бы­ло пус­то, ка­кие-то ска­мей­ки, крес­ли­ца, пе­ревер­ну­тый сто­лик, пе­сок, сы­пучий и глу­бокий; я чувс­тво­вал, как но­ги пог­ру­жа­ют­ся в не­го, ка­кой он теп­лый, нес­мотря на ноч­ную прох­ла­ду.
Под сво­дом, воз­ве­ден­ным на пот­рескав­шихся, изъ­еден­ных ко­лон­нах, сто­яла жен­щи­на, слов­но ожи­дая ме­ня. Я уже раз­ли­чал ее ли­цо, мер­ца­ние ис­ко­рок в брил­ли­ан­то­вых плас­тинках, зак­ры­вав­ших уши, бе­лую, се­реб­ря­щу­юся в те­ни ткань. Я не мог по­верить. Сон? Я был в нес­коль­ких де­сят­ках ша­гов от нее, ког­да она за­пела. Сре­ди сле­пых де­ревь­ев ее го­лос ка­зал­ся сла­бым, поч­ти дет­ским; я не раз­ли­чал слов, мо­жет быть, их и не бы­ло – гу­бы ее бы­ли по­лу­от­кры­ты, слов­но она пи­ла, в ли­це ни ма­лей­ше­го нап­ря­жения, ни­чего, кро­ме за­дум­чи­вос­ти, она, ка­залось, заг­ля­делась, слов­но ви­дела что-то, че­го нель­зя уви­деть, и об этом пе­ла те­перь. Я бо­ял­ся спуг­нуть ее, шел все мед­ленней. Я был уже в све­товом кру­гу, ох­ва­тив­шем ка­мен­ную бе­сед­ку. Ее го­лос уси­лил­ся, она при­зыва­ла мрак, умо­ляла, за­мирая, ру­ки упа­ли, как буд­то она за­была о них, как буд­то в ней не ос­та­лось ни­чего, кро­ме го­лоса, с ко­торым она уно­силась и та­яла, ка­залось, она от­ре­калась от все­го и все от­да­вала, и про­щалась, зная, что вмес­те с пос­ледним, за­мира­ющим зву­ком ум­рет не толь­ко пес­ня. Я не знал, что та­кое воз­можно. Она умол­кла, а я все еще слы­шал ее го­лос. И вдруг за мо­ей спи­ной ка­кая-то де­вуш­ка про­бежа­ла к бе­сед­ке, за ней кто-то гнал­ся, с ко­рот­ким гор­танным смеш­ком она сбе­жала по сту­пеням вниз и про­нес­лась сквозь сто­яв­шую, и уже ле­тела даль­ше, до­гоняв­ший мель­кнул чер­ным си­лу­этом ря­дом со мной, они ис­чезли; сно­ва раз­дался зо­вущий смех, и я ос­тался, как пень, врос­ший в зем­лю, не зная, сме­ять­ся мне или пла­кать; приз­рачная пе­вица сно­ва за­тяну­ла что-то ти­хонь­ко. Я не хо­тел слу­шать. Я ото­шел в тем­но­ту с ока­менев­шим ли­цом, как ре­бенок, ко­торо­му рас­кры­ли, что сказ­ка – ложь. Это ка­залось про­фана­ци­ей. Я шел, а ее го­лос прес­ле­довал ме­ня. Я свер­нул в сто­рону, ал­лея шла даль­ше, сла­бо све­тились кус­ты жи­вой из­го­роди, мок­рые фес­то­ны листь­ев сви­сали над ме­тал­ли­чес­кой ка­лит­кой. Я от­во­рил ее. Там бы­ло как буд­то свет­лее. Из­го­родь окан­чи­валась ши­рокой воль­ерой, из тра­вы тор­ча­ли ка­мен­ные глы­бы, од­на из них ше­вель­ну­лась, при­под­ня­лась, на ме­ня гля­нули два блед­ных огонь­ка глаз. Я за­мер. Это был лев. Он встал тя­жело сна­чала на пе­ред­ние ла­пы; те­перь я уви­дел его це­ликом, в пя­ти ша­гах, – гри­ва у не­го бы­ла не­боль­шая, куд­ла­тая, он по­тянул­ся раз-дру­гой, не­тороп­ли­во, по­качи­вая бед­ра­ми, по­дошел ко мне, не из­да­вая ни ма­лей­ше­го шо­роха. Я уже при­шел в се­бя.
– Но, но, не пу­гай, – ска­зал я.
Он не мог быть нас­то­ящим – приз­рак, как та пе­вица, как те там, вни­зу, воз­ле чер­ных ав­то­моби­лей, – он зев­нул, стоя в од­ном ша­ге от ме­ня, в тем­ной пас­ти свер­кну­ли клы­ки, че­люс­ти клац­ну­ли с ляз­гом сталь­но­го за­сова, я по­чувс­тво­вал его смрад­ное ды­хание, что за…
Он фыр­кнул. Я ощу­тил ка­пель­ки слю­ны, и, преж­де чем ус­пел ужас­нуть­ся, он тол­кнул ме­ня сво­ей ог­ромной го­ловой в бед­ро, вор­ча, на­чал те­реть­ся об ме­ня, я по­чувс­тво­вал иди­от­ские спаз­мы ис­те­ричес­ко­го сме­ха в гру­ди…
Он под­ста­вил мне гор­ло, об­висшую, тя­желую шку­ру. Поч­ти не соз­на­вая, что де­лаю, я на­чал по­чесы­вать, те­ребить его, он мур­лы­кал все гром­че, сза­ди свер­кну­ла вто­рая па­ра глаз, еще один лев, нет, ль­ви­ца, она тол­кну­ла его пле­чом. В гор­ле у не­го зак­ло­кота­ло, это бы­ло мур­лы­канье, не рев. Ль­ви­ца нас­та­ива­ла. Он уда­рил ее ла­пой. Она ярос­тно фыр­кну­ла.
«Это пло­хо кон­чится», – по­думал я. Я был без­за­щитен, а ль­вы та­кие жи­вые, та­кие нас­то­ящие, ка­ких толь­ко мож­но се­бе во­об­ра­зить. Я ощу­щал тя­желый смрад их тел. Ль­ви­ца про­дол­жа­ла фыр­кать; вдруг лев выр­вал свои жес­ткие пат­лы из мо­их рук, по­вер­нул к ней свою ог­ромную го­лову и за­ревел; ль­ви­ца рас­плас­та­лась по зем­ле.
– Мне по­ра, – ска­зал я, об­ра­ща­ясь к ним, без­звуч­но, од­ни­ми гу­бами и стал от­сту­пать к ка­лит­ке, ос­то­рож­но пя­тясь, ма­лоп­ри­ят­ная ми­нута, но лев, ка­залось, во­об­ще не за­мечал ме­ня. Он тя­жело лег, сно­ва прев­ра­тив­шись в про­дол­го­ватый ка­мень, ль­ви­ца сто­яла над ним и тол­ка­ла его мор­дой.
Я с тру­дом удер­жался, что­бы не бро­сить­ся бе­гом, ког­да зак­рыл за со­бой ка­лит­ку. Ко­лени под­ка­шива­лись, в гор­ле пер­ши­ло, и вдруг мое по­каш­ли­вание сме­нилось не­удер­жи­мым сме­хом: я вспом­нил, как го­ворил ему «но, но, не пу­гай», бу­дучи уве­рен, что это толь­ко приз­рак.
Вер­ши­ны де­ревь­ев от­четли­во вы­деля­лись на не­бе; све­тало. Я был да­же рад это­му, по­тому что не знал, как выб­рать­ся из пар­ка. Парк уже со­вер­шенно опус­тел. Я про­шел ми­мо ка­мен­ной бе­сед­ки, где рань­ше уви­дел пе­вицу, в сле­ду­ющей ал­лее наб­рел на ро­бота, подс­три­гав­ше­го тра­ву. Он ни­чего не знал о гос­ти­нице, но объ­яс­нил мне, как прой­ти к бли­жай­ше­му эс­ка­лато­ру. Я спус­тился вниз, на нес­коль­ко эта­жей, не мень­ше, и, вый­дя на ули­цу ниж­не­го го­ризон­та, уди­вил­ся, сно­ва уви­дев над со­бой не­бо. Но и моя спо­соб­ность удив­лять­ся бы­ла на ис­хо­де. Я был сыт по гор­ло. Я ку­да-то шел, пом­ню, что си­дел воз­ле фон­та­на, а мо­жет быть, то был не фон­тан, встал, по­шел даль­ше в на­рас­та­ющем све­те но­вого дня, по­ка не оч­нулся от за­бытья пря­мо про­тив ог­ромных свер­ка­ющих окон с ог­ненны­ми бук­ва­ми ОТЕЛЬ «АЛЬ­КА­РОН».
В бе­лом хол­ле, на­поми­нав­шем пе­ревер­ну­тую вверх дном ги­гант­скую ван­ну, си­дел ро­бот, ве­лико­леп­но сти­лизо­ван­ный под портье, по­луп­розрач­ный, с длин­ны­ми тон­ки­ми ру­ками. Ни о чем не спра­шивая, он по­дал мне кни­гу, я впи­сал свое имя и, по­лучив ма­лень­кий тре­уголь­ный же­тон, от­пра­вил­ся на­верх. Кто-то – я уж не пом­ню кто – по­мог мне от­крыть дверь, точ­нее, от­крыл ее вмес­то ме­ня. Сте­ны слов­но из ль­да; в сте­нах – блуж­да­ние огонь­ков; из-под ок­на, к ко­торо­му я по­дошел, по­яви­лось из ни­чего крес­ло, свер­ху уже спус­кался плос­кий лист, что­бы об­ра­зовать что-то вро­де бю­ро, но мне нуж­на бы­ла кро­вать. Я не мог ее най­ти и да­же ис­кать не пы­тал­ся. Я упал на пе­нис­тый ко­вер и тот­час зас­нул в ис­кусс­твен­ном све­те этой ком­на­ты без окон, по­тому что-то, что я при­нял сна­чала за ок­но, бы­ло, ко­неч­но, те­леви­зором, я ухо­дил в сон, ощу­щая, что от­ту­да, из-за стек­лянной сте­ны, гри­мас­ни­ча­ет ка­кая-то ог­ромная ро­жа, оце­нива­ет ме­ня, сме­ет­ся, бол­та­ет, брюз­жит… Сон был спа­сите­лен, как смерть; да­же вре­мя в нем ос­та­нови­лось.

Гла­ва 2 

Еще не от­крыв глаз, я кос­нулся ру­кой гру­ди. На мне был сви­тер; ес­ли я спал не раз­де­ва­ясь, зна­чит бы­ла моя вах­та. «Олаф!» – чуть бы­ло не поз­вал я и вдруг вско­чил.
Это был отель, а не «Про­метей». Я сра­зу вспом­нил все: ла­бирин­ты пор­та, де­вуш­ку, пос­вя­щение в тай­ну, ее страх, го­лубо­ватую глы­бу Тер­ми­нала над чер­ным озе­ром, пе­вицу, ль­вов…
В по­ис­ках ван­ной я слу­чай­но об­на­ружил кро­вать; она сли­валась со сте­ной и вы­пада­ла жем­чужным, на­бух­шим квад­ра­том, ес­ли что-то там на­жать. В ван­ной не бы­ло ни ван­ны, ни кра­нов, ни­чего, од­ни лишь блес­тя­щие плит­ки в по­тол­ке и не­боль­шие уг­лубле­ния для ног, вы­ложен­ные губ­ча­тым плас­ти­ком. На душ это то­же что-то не по­ходи­ло. Я по­чувс­тво­вал се­бя не­ан­дерталь­цем. Быс­тро раз­делся и зас­тыл с одеж­дой в ру­ках – ве­шалок то­же не бы­ло, за­то был не­боль­шой шкаф­чик в сте­не, я втис­нул ту­да все свои ве­щи. Ря­дом три кноп­ки – го­лубая, крас­ная и бе­лая. На­жал бе­лую. По­гас свет. Крас­ную. За­шуме­ло, но это все-та­ки бы­ла не во­да, прос­то ка­кой-то мощ­ный вихрь, от­да­ющий озо­ном и еще чем-то; он ох­ва­тил ме­ня с го­ловы до ног, на ко­же осе­дали мел­кие блес­тя­щие пу­зырь­ки, они ши­пели и ис­че­зали, не ощу­щалось да­же влаж­ности, а так, слов­но по­калы­вание ма­лень­ких элек­три­чес­ких иго­лочек, мас­си­ру­ющих мус­ку­лы. Я на­жал нап­ро­палую го­лубую кноп­ку, и вихрь как-то из­ме­нил­ся – те­перь он как буд­то про­низы­вал ме­ня нас­квозь – очень стран­ное ощу­щение. Я по­думал, что ес­ли при­вык­нуть, то это мо­жет да­же пон­ра­вить­ся. В Адап­те на Лу­не та­кого не бы­ло – там бы­ли обык­но­вен­ные ван­ны. По­нятия не имею по­чему. Кровь те­перь бе­жала быс­трее, я чувс­тво­вал се­бя от­лично, не­дос­та­вало толь­ко од­но­го – чем и как вы­чис­тить зу­бы. В кон­це кон­цов я ре­шил мах­нуть на это ру­кой. В сте­не бы­ла еще од­на двер­ца, с над­писью: «Ку­паль­ные ха­латы». Я заг­ля­нул внутрь. Ни­каких ха­латов, ка­кие-то три ме­тал­ли­чес­кие фляж­ки вро­де си­фонов.
Но я был аб­со­лют­но сух, и мне не нуж­но бы­ло вы­тирать­ся.
Я от­крыл шкаф­чик, в ко­торый вло­жил одеж­ду, и ос­толбе­нел: он был пуст. Хо­рошо хоть, что плав­ки я бро­сил на шкаф. Я вер­нулся в ком­на­ту в плав­ках и при­нял­ся ра­зыс­ки­вать те­лефон, что­бы ра­зуз­нать, что слу­чилось с одеж­дой. Все это бы­ло, по­жалуй, слиш­ком хло­пот­но. Те­лефон я на­шел в кон­це кон­цов у ок­на – так я про­дол­жал на­зывать те­ле­эк­ран, – он выс­ко­чил из сте­ны, ког­да я на­чал во все­ус­лы­шание ру­гать­ся; на­вер­но, ре­аги­ровал на го­лос. Иди­от­ская ма­ния пря­тать все в сте­ны. Отоз­ва­лись из при­ем­ной. Я спро­сил об одеж­де.
– Вы вло­жили ее в чист, – от­ве­тил мяг­кий ба­ритон. – Бу­дет го­това че­рез пять ми­нут.
«И на том спа­сибо», – по­думал я. Сел за сто­лик, крыш­ка ко­торо­го пре­дуп­ре­дитель­но под­су­нулась под ло­коть, ед­ва я наг­нулся. Как это де­лалось? Сто­ит ли ин­те­ресо­вать­ся; боль­шинс­тво лю­дей поль­зу­ет­ся тех­ни­кой сво­его вре­мени, аб­со­лют­но не по­нимая ее.
Я си­дел в од­них плав­ках и об­ду­мывал раз­личные воз­можнос­ти. Мож­но бы­ло пой­ти в Адапт. Ес­ли бы де­ло бы­ло толь­ко в оз­на­ком­ле­нии с тех­ни­кой и обы­ча­ями, я бы не стал раз­ду­мывать, но я уже на Лу­не при­метил, что од­новре­мен­но они ста­ра­ют­ся на­вязать оп­ре­делен­ный под­ход, да­же го­товую оцен­ку яв­ле­ний, они пред­ла­гали го­товую шка­лу цен­ностей и, ес­ли ви­дели, что вы с ней не сог­ла­ша­етесь, объ­яс­ня­ли это – и во­об­ще все ва­ше по­веде­ние – кон­серва­тиз­мом, под­созна­тель­ным соп­ро­тив­ле­ни­ем, ру­тиной, ста­рыми при­выч­ка­ми и так да­лее. А я и не со­бирал­ся от­ка­зывать­ся ни от сво­их при­вычек, ни от сво­его кон­серва­тиз­ма, по край­ней ме­ре до тех пор, по­ка сам не ре­шу, что то, что мне пред­ла­га­ют, луч­ше. Но уро­ки се­год­няшней но­чи нис­коль­ко не убе­дили ме­ня в этом. Не нуж­дался я ни в их нас­тавле­ни­ях с пер­вой же ми­нуты, ни в их за­бот­ли­вой снис­хо­дитель­нос­ти. Ин­те­рес­но, по­чему они не под­вер­гли ме­ня этой бет­ри­зации? Нуж­но обя­затель­но уз­нать.
Мож­но бы­ло бы по­ис­кать ко­го-ни­будь из на­ших, Ола­фа нап­ри­мер. Прав­да, это выг­ля­дело бы как на­рочи­тое на­руше­ние инс­трук­ций Адап­та. О да, ведь они ни­чего не при­казы­вали, они все вре­мя твер­ди­ли, что дей­ству­ют в на­ших ин­те­ресах, что я мо­гу пос­ту­пать как мне заб­ла­горас­су­дит­ся, да­же прыг­нуть с Лу­ны пря­мо на Зем­лю (шу­точ­ки док­то­ра Аб­са), ес­ли мне так не тер­пится. Я не со­бирал­ся под­чи­нять­ся им, но Ола­фу это мог­ло не пон­ра­вить­ся. Во вся­ком слу­чае, я ему на­пишу. Ад­рес есть.
Ра­бота. Ис­кать ра­боту? Ка­кую, пи­лота? И что, го­нять на ли­нии Марс – Зем­ля – Марс? Это я бы смог, но…
Я вдруг вспом­нил, что у ме­ня есть ка­кие-то день­ги. То есть это бы­ли не день­ги, они как-то ина­че на­зыва­лись, но я не мог по­нять, в чем тут раз­ли­чие, ес­ли все рав­но на них все мож­но бы­ло дос­тать. Я поп­ро­сил со­еди­нить ме­ня с го­родом. В труб­ке заз­ву­чал да­лекий ме­лодич­ный сиг­нал. На те­лефо­не не бы­ло ни дис­ка, ни цифр, мо­жет быть, сле­дова­ло про­из­нести наз­ва­ние бан­ка? Оно бы­ло у ме­ня за­писа­но на кар­точке. Кар­точка? Там, в одеж­де… Я заг­ля­нул в ван­ную, одеж­да уже ле­жала в шка­фу, буд­то све­жевыс­ти­ран­ная, в кар­ма­нах вся­кая ме­лочь и эта кар­точка. Этот банк вов­се не был бан­ком, он на­зывал­ся Ом­ни­локс. Я наз­вал это сло­во, и тот­час же, буд­то мо­его вы­зова жда­ли, отоз­вался низ­кий го­лос:
– Ом­ни­локс слу­ша­ет.
– Ме­ня зо­вут Брегг, – ска­зал я. – Эл Брегг, и ка­жет­ся, у вас есть мой счет… я хо­тел бы уз­нать, сколь­ко там?
Что-то щел­кну­ло, и дру­гой, бо­лее вы­сокий го­лос про­из­нес:
– Эл Брегг?
– Да.
– Кто от­крыл счет?
– Уп­равле­ние кос­ми­чес­кой на­вига­ции по рас­по­ряже­нию Пла­нето­логи­чес­ко­го ин­сти­тута и Кос­ми­чес­кой ко­мис­сии О­ОН, но это бы­ло сто двад­цать семь лет то­му на­зад…
– У вас есть ка­кие-ни­будь удос­то­вере­ния?
– Нет, толь­ко кар­точка из лун­но­го Адап­та, от док­то­ра Ос­вамма…
– От­лично. Ваш счет: двад­цать шесть ты­сяч че­тырес­та семь итов.
– Итов?
– Да. Что вас еще ин­те­ресу­ет?
– Я хо­тел бы по­лучить нем­но­го де… этих са­мых итов.
– В ка­ком ви­де? Не хо­тите ли каль­стер?
– Что это та­кое? Че­ковая книж­ка?
– Нет. Вы смо­жете сра­зу пла­тить на­лич­ны­ми.
– Ах, вот как! От­лично.
– На ка­кую сум­му от­крыть вам каль­стер?
– По­нятия не имею – ты­сяч на пять…
– Пять ты­сяч. Хо­рошо. Выс­лать в отель?
– Да. Од­ну ми­нут­ку, я за­был, как он на­зыва­ет­ся, этот отель.
– Это тот, из ко­торо­го вы зво­ните?
– Тот са­мый.
– Это «Аль­ка­рон». Мы выш­лем сей­час же. Толь­ко вот что: не из­ме­нилась ли ва­ша пра­вая ру­ка?
– Нет… а что?
– Ни­чего. В про­тив­ном слу­чае нам приш­лось бы из­ме­нить каль­стер. Вы сей­час его по­лучи­те.
– Бла­года­рю, – ска­зал я, кла­дя труб­ку. Двад­цать шесть ты­сяч, сколь­ко это? Я по­нятия не имел. Что-то заб­ренча­ло. Ра­дио? Те­лефон? Я под­нял труб­ку.
– Брегг?
– Да, – от­ве­тил я. Сер­дце уда­рило силь­ней, все­го один раз. Я уз­нал ее го­лос. – От­ку­да ты уз­на­ла, где я? – спро­сил я, по­тому что она не сра­зу отоз­ва­лась.
– По Ин­фо­ру. Брегг… Эл… пос­лу­шай, я хо­тела те­бе объ­яс­нить…
– Не­чего объ­яс­нять, На­ис.
– Ты злишь­ся. Но пой­ми…
– Я не злюсь.
– Эл, прав­да? При­ходи се­год­ня ко мне. При­дешь?
– Нет, На­ис, ска­жи, по­жалуй­ста, сколь­ко это, двад­цать с лиш­ним ты­сяч итов?
– Как это сколь­ко? Эл… ты дол­жен прий­ти.
– Ну… сколь­ко вре­мени мож­но на это про­жить?
– Сколь­ко угод­но, мы ведь ни­чего не тра­тим на жизнь. Но не на­до об этом. Эл, ес­ли бы ты за­хотел…
– По­дож­ди. Сколь­ко итов ты тра­тишь в ме­сяц?
– По-раз­но­му. Иног­да двад­цать, иног­да пять, а то и во­об­ще ни­чего.
– Ага. Спа­сибо.
– Эл! Пос­лу­шай!
– Я слу­шаю.
– Это не мо­жет так кон­чить­ся…
– Что кон­чится? – ска­зал я. – Ни­чего не на­чина­лось. Бла­года­рю те­бя за все, На­ис.
Я по­ложил труб­ку.
На жизнь поч­ти ни­чего не тра­тят?.. Это в дан­ную ми­нуту ин­те­ресо­вало ме­ня боль­ше все­го. Что же, зна­чит ка­кие-то ве­щи, ка­кие-то ус­лу­ги бес­плат­ны?
Сно­ва те­лефон.
– Брегг слу­ша­ет.
– При­ем­ная. Вам прис­лан каль­стер из Ом­ни­лок­са. Вы­сылаю его в ваш но­мер.
– Бла­года­рю… Ал­ло!
– Слу­шаю?
– Нуж­но пла­тить за но­мер?
– Нет.
– Ска­жите, а рес­то­ран… есть в гос­ти­нице?
– Да, че­тыре. Прис­лать вам зав­трак в но­мер?
– Хо­рошо, а за еду… пла­тят?
– Нет. Каль­стер уже на­вер­ху. Зав­трак бу­дет че­рез ми­нуту.
Ро­бот от­со­еди­нил­ся, и я не ус­пел спро­сить его, где мне ис­кать этот каль­стер. Я не имел ни ма­лей­ше­го пред­став­ле­ния, как он выг­ля­дит. Встав из-за сто­лика, ко­торый тот­час съ­ежил­ся и увял в оди­ночес­тве, я уви­дел что-то вро­де под­став­ки, вы­рас­та­ющей из сте­ны, воз­ле две­ри; на ней ле­жал плос­кий пред­мет, за­вер­ну­тый в по­луп­розрач­ный плас­тик и по­хожий на не­боль­шой пор­тси­гар. С од­ной сто­роны шел ряд око­шечек, циф­ры в них об­ра­зовы­вали 1001110001000. Ни­же две ма­люсень­кие кно­поч­ки с циф­ра­ми «один» и «ноль». Я смот­рел, оша­рашен­ный, и вдруг по­нял, что это за­писа­но 5 ты­сяч в дво­ич­ной сис­те­ме. Я на­жал кноп­ку с еди­нич­кой, и на ла­донь вы­валил­ся кро­хот­ный плас­тмас­со­вый тре­уголь­ни­чек с вы­дав­ленным на нем «1». Зна­чит, это бы­ло неч­то вро­де ус­трой­ства, пе­чата­юще­го или от­ли­ва­юще­го день­ги, в пре­делах сум­мы, обоз­на­чен­ной в окош­ках, – чис­ло умень­ши­лось на еди­ницу.
Я одел­ся и уже со­бирал­ся вый­ти, но тут вспом­нил об Адап­те. Я поз­во­нил ту­да и объ­яс­нил, что не смог най­ти их че­лове­ка в Тер­ми­нале.
– Мы уже бес­по­ко­ились о вас, – отоз­вался жен­ский го­лос, – но се­год­ня с ут­ра уз­на­ли, что вы по­сели­лись в «Аль­ка­роне»…
Они зна­ли, где я на­хожусь. По­чему же они не ра­зыс­ка­ли ме­ня в пор­ту? Не­сом­ненно, на­роч­но: рас­счи­тыва­ли, что, заб­лу­див­шись, я пой­му, как не­умес­тен был мой «бунт» на Лу­не.
– У вас ве­лико­леп­но пос­тавле­на ин­форма­ция, – от­ве­тил я с изыс­канной веж­ли­востью. – По­ка что я от­прав­ля­юсь ос­матри­вать го­род. Поз­во­ню вам поз­же.
Я вы­шел из ком­на­ты; се­реб­ря­ные дви­жущи­еся ко­ридо­ры плы­ли здесь це­ликом, вмес­те со сте­нами – для ме­ня это бы­ло но­востью. Я от­пра­вил­ся вниз эс­ка­лато­ром; на каж­дом эта­же мель­ка­ли ба­ры, один был со­вер­шенно зе­леный, слов­но пог­ру­жен­ный в во­ду, каж­дый этаж имел свой цвет – се­реб­ро, зо­лото, – все это на­чина­ло мне по­нем­но­гу на­до­едать. Все­го лишь за день! Стран­но, что им это нра­вилось. Впро­чем… я вспом­нил ноч­ной вид на Тер­ми­нал.
Нуж­но нем­но­го при­вес­ти се­бя в по­рядок, с та­ким ре­шени­ем я вы­шел на ули­цу.
День был пас­мурный, но об­ла­ка свет­лые, вы­сокие, и сол­нце вре­мена­ми про­бива­лось сквозь них. Толь­ко те­перь с буль­ва­ра, где в два ря­да сто­яли ог­ромные паль­мы с ро­зовы­ми, как язы­ки, листь­ями, я уви­дел па­нора­му го­рода. До­ма рас­по­лага­лись от­дель­ны­ми ос­тров­ка­ми, кое-где в не­бо вон­за­лись иг­лы не­бос­кре­бов, слов­но взмет­нувши­еся на не­веро­ят­ную вы­соту и ока­менев­шие в по­лете струи. Они взды­мались не мень­ше, чем на ки­лометр. Я знал – кто-то мне го­ворил еще на Лу­не, – что их те­перь уже не стро­ят, что мо­да на них скон­ча­лась ес­тес­твен­ной смертью имен­но пос­ле пос­трой­ки этих ги­ган­тов. Они вы­сились па­мят­ни­ками быс­тро угас­шей ар­хи­тек­турной эпо­хи – ведь, кро­ме вы­соты, изу­родо­ван­ной ху­досоч­ностью, они ни­чем не ра­дова­ли глаз. Тем­но-ко­рич­не­во-зо­лотые, бе­ло-чер­ные в по­переч­ную по­лос­ку или се­реб­ря­ные – слов­но тру­бы, ко­торые не то под­держи­ва­ют, не то ло­вят об­ла­ка; выс­ту­пав­шие на фо­не не­ба по­садоч­ные пло­щад­ки на труб­ча­тых опо­рах на­поми­нали эта­жер­ки.
Нес­равнен­но кра­сивее бы­ли но­вые до­ма. В них не бы­ло окон, и это поз­во­ляло це­ликом рас­пи­сывать сте­ны. Весь го­род ка­зал­ся од­ним ги­гант­ским вер­ни­сажем, на ко­тором со­пер­ни­чали мас­те­ра цве­та и фор­мы. Не ска­жу, что мне нра­вилось все, что ук­ра­шало эти двад­ца­ти – и трид­ца­ти­этаж­ные со­ору­жения, но, учи­тывая мой поч­ти сто­пяти­деся­тилет­ний воз­раст, ме­ня, по­жалуй, нель­зя бы­ло об­ви­нить в из­лишнем кон­серва­тиз­ме. Боль­ше все­го мне пон­ра­вились зда­ния с ви­сячи­ми са­дами, час­то паль­мо­выми. По­лосы буй­ной зе­лени этих са­дов-оран­же­рей как бы рас­се­кали на час­ти фа­сады до­мов, их проз­рачные сте­ны соз­да­вали впе­чат­ле­ние лег­кости. Вер­хние эта­жи слов­но по­ко­ились на воз­душных по­душ­ках.
По буль­ва­ру ми­мо мя­сис­тых пальм, ко­торые мне как-то осо­бен­но не пон­ра­вились, нес­лись два по­тока чер­ных ма­шин. Я уже знал, что они на­зыва­лись гли­дера­ми. Над до­мами по­яви­лись ле­та­ющие ма­шины, но не по­хожие ни на са­моле­ты, ни на ге­ликоп­те­ры. Боль­ше все­го они по­ходи­ли на за­точен­ные с двух кон­цов ка­ран­да­ши.
По­ток пе­шехо­дов на тро­ту­арах был ку­да ре­же, чем в мое вре­мя. Дви­жение во­об­ще бы­ло в зна­читель­ной ме­ре раз­гру­жено, осо­бен­но пе­шеход­ное, мо­жет быть, бла­года­ря уве­личе­нию ко­личес­тва го­ризон­тов; ведь под тем го­родом, ко­торый я сей­час ви­дел, прос­ти­рались его сле­ду­ющие, бо­лее глу­бокие, под­земные эта­жи, с ули­цами, пло­щадя­ми, ма­гази­нами; Ин­фор на уг­лу как раз ска­зал мне, что по­куп­ки луч­ше все­го про­из­во­дить на уров­не Се­ре­ан. То ли этот Ин­фор был ка­кой-то ге­ни­аль­ный, то ли я уже на­учил­ся нем­но­го луч­ше изъ­яс­нять­ся, во вся­ком слу­чае, я за­полу­чил здесь в собс­твен­ность плас­ти­ковую кни­жеч­ку с че­тырь­мя рас­кла­дыва­ющи­мися стра­ница­ми – схе­мами го­род­ских ком­му­ника­ций. Ес­ли нуж­но бы­ло ку­да-ни­будь по­пасть, дос­та­точ­но бы­ло кос­нуть­ся наз­ва­ний ули­цы, уров­ня, пло­щади – и на кар­те сра­зу же вспы­хивал план всех не­об­хо­димых мар­шру­тов. Мож­но бы­ло так­же от­пра­вить­ся гли­дером. Или рас­том. На­конец пеш­ком; по­это­му карт бы­ло все­го че­тыре. Но я уже на собс­твен­ном опы­те знал, что пе­шеход­ные мар­шру­ты (да­же по дви­жущим­ся тро­ту­арам и эс­ка­лато­рам) от­ни­мали слиш­ком мно­го вре­мени.
Се­ре­ан, по-ви­димо­му, был треть­им по сче­ту го­ризон­том. И сно­ва ме­ня по­разил вид го­рода: вый­дя из тон­не­ля, я ока­зал­ся не на под­земной ма­гис­тра­ли, а на ули­це под яс­ным не­бом, в пол­ном све­те по­луден­но­го сол­нца. Пос­ре­ди пло­щади рос­ли ог­ромные пи­нии, вда­ли го­лубе­ли по­лоса­тые не­бос­кре­бы, а даль­ше, че­рез пло­щадь, за бас­сей­ном, в ко­тором де­ти взби­вали во­ду, разъ­ез­жая на пес­трых ак­ва­педах, воз­вы­шал­ся раз­ре­зан­ный по­яса­ми зе­лени бе­лый мно­го­этаж­ный дом, на кры­ше ко­торо­го свер­кал, как стек­ло, ка­кой-то стран­ный кол­пак. Жаль, не­кого бы­ло спро­сить, ка­ким чу­дом я вмес­то под­зе­мелья ока­зал­ся вновь под от­кры­тым не­бом! Но тут вдруг же­лудок мне на­пом­нил, что я еще не зав­тра­кал; сов­сем за­быв, что зав­трак дол­жны бы­ли при­нес­ти в но­мер, я вы­шел из оте­ля, не дож­давшись обе­щан­но­го. А мо­жет, ро­бот из при­ем­ной что-ни­будь пе­репу­тал?
Итак, к Ин­фо­ру; те­перь я уже ни­чего не пред­при­нимал, не расс­про­сив сна­чала тол­ком, что и как; че­рез Ин­фор мож­но бы­ло да­же за­казать гли­дер, но об этом я еще не ре­шал­ся про­сить, по­тому что не знал, как в не­го са­дить­ся, и во­об­ще что с ним де­лать; впро­чем, это бы­ло не к спе­ху.
В рес­то­ране, ед­ва лишь взгля­нув в ме­ню, я по­нял, что для ме­ня это ки­тай­ская гра­мота, и ре­шитель­но при­казал при­нес­ти зав­трак, обыч­ный зав­трак.
– Озот, кресс или гер­ма?
Будь офи­ци­ант че­лове­ком, я поп­ро­сил бы его при­нес­ти что-ни­будь по собс­твен­но­му вы­бору, но это был ро­бот. Ему бы­ло все рав­но.
– А ко­фе у вас есть? – опас­ли­во спро­сил я.
– Есть. Кресс, озот или гер­ма?
– Ко­фе и это… ну, то, что боль­ше все­го под­хо­дит к ко­фе… этот, как его…
– Озот, – ска­зал он и ото­шел.
Уда­ча!
Не ина­че, как все это бы­ло у не­го за­ранее при­готов­ле­но, по­тому что он тот­час же вер­нулся, не­ся та­кой зас­тавлен­ный под­нос, что я за­подоз­рил бы­ло ка­кой-то под­вох или нас­мешку. Но, взгля­нув на под­нос, от­четли­во ощу­тил, что, кро­ме вче­раш­не­го бон­са и бо­кала прес­ло­вуто­го бри­та, у ме­ня ни­чего не бы­ло во рту с са­мого при­ез­да.
Все блю­да ка­зались со­вер­шенно нез­на­комы­ми, кро­ме ко­фе, на­поми­на­юще­го от­лично при­готов­ленную смо­лу. Слив­ки в кро­хот­ных го­лубых кра­пин­ках на­вер­ня­ка не име­ли ни­како­го от­но­шения к ко­рове. Жаль, не бы­ло ни­кого, что­бы под­смот­реть, как со всем этим уп­равлять­ся, – вре­мя зав­тра­ка, по-ви­димо­му, ми­нова­ло, по­тому что я был здесь один. Сер­по­вид­ные та­релоч­ки с ды­мящей­ся мас­сой, из ко­торой тор­ча­ли вро­де бы кон­чи­ки спи­чек, пос­ре­ди как буд­то пе­ченое яб­ло­ко; по­нят­но, это ока­залось не яб­ло­ко и не спич­ки; а то, что я при­нял за ов­ся­ные хлопья, вдруг на­чало раз­растать­ся, ког­да я его кос­нулся ло­жеч­кой.
Я был бе­зум­но го­лоден и прог­ло­тил все, без хле­ба (ко­торо­го не бы­ло и в по­мине). Моя хлеб­ная нос­таль­гия, но­сив­шая ско­рее фи­лосо­фичес­кий от­те­нок, по­яви­лась лишь по­том, поч­ти од­новре­мен­но с ро­ботом, ко­торый ос­та­новил­ся в не­кото­ром от­да­лении.
– Сколь­ко? – спро­сил я.
– Бла­года­рю, ни­чего, – от­ве­тил он.
По­жалуй, он по­ходил все-та­ки боль­ше на при­бор, чем на че­лове­ка. Единс­твен­ный, круг­лый, крис­талли­чес­кий глаз. Что-то ше­вели­лось внут­ри не­го, но я не от­ва­жил­ся заг­ля­дывать ему в брю­хо. Да­же ча­евые не­кому бы­ло дать! Не­из­вес­тно, пой­мет ли он, ес­ли я поп­ро­шу га­зету. А мо­жет, га­зет уже и не су­щес­тву­ет. Я ре­шил сам от­пра­вить­ся на по­ис­ки. Но сра­зу же нат­кнул­ся на Бю­ро Пу­тешес­твий, и ме­ня слов­но осе­нило. Я во­шел.
Под изум­рудны­ми ар­ка­ми ог­ромно­го се­реб­ристо­го за­ла (всем этим оби­ли­ем рас­цве­ток я уже был сыт по гор­ло) бы­ло поч­ти пус­то. Ма­товые стек­ла, ги­гант­ские цвет­ные фо­тог­ра­фии кань­она Ко­лора­до, кра­тера Ар­хи­меда, уще­лий Дей­мо­са, Палм Бич-Фло­рида – все это бы­ло сде­лано так, что ощу­щалась глу­бина, да­же вол­ны ка­тились, как буд­то это не фо­тог­ра­фии, а ок­на, рас­пахну­тые в от­кры­тые прос­то­ры. Я по­дошел к окош­ку с таб­личкой ЗЕМ­ЛЯ.
Там, ра­зуме­ет­ся, си­дел ро­бот. На сей раз зо­лото­го цве­та. Точ­нее, по­золо­чен­ный.
– Чем мо­гу быть по­лезен? – спро­сил он. Го­лос был глу­бокий. Зак­рыв гла­за, мож­но бы­ло бы пок­лясть­ся, что го­ворит креп­кий, тем­но­воло­сый муж­чи­на.
– Мне бы хо­телось че­го-ни­будь при­митив­но­го, – ска­зал я. – Я толь­ко что вер­нулся из дли­тель­но­го пу­тешес­твия. Чрез­мерно­го ком­форта я не тре­бую. Спо­кой­ное мес­то, во­да, де­ревья, мо­гут быть го­ры. Что­бы бы­ло при­митив­но и по ста­рин­ке. Как лет сто на­зад. Нет ли че­го-ни­будь в этом ро­де?
– Раз вы за­казы­ва­ете, у нас дол­жно быть. Ска­лис­тые го­ры, Форт Плумм, Май­ор­ка, Ан­тиль­ские ос­тро­ва.
– Поб­ли­же, – ска­зал я. – Так… в ра­ди­усе до ты­сячи ки­ломет­ров. А?
– Кла­вес­тра.
– Где это?
Я за­метил, что с ро­бота­ми мне лег­че раз­го­вари­вать: они ни­чему не удив­ля­ют­ся. Они не уме­ют. Это бы­ло муд­ро при­дума­но.
– Ста­рин­ный гор­няцкий по­селок вбли­зи Ти­хого оке­ана. Руд­ник, не раз­ра­баты­ва­емый вот уже че­тырес­та лет. Ув­ле­катель­ные пу­тешес­твия под­земны­ми эс­ка­лато­рами. Удоб­ное со­об­ще­ние уль­де­рами и гли­дера­ми. До­ма от­ды­ха с ме­дицин­ским пер­со­налом, сда­ют­ся вил­лы с са­дом, ку­паль­ным бас­сей­ном, кли­мати­чес­кой ста­били­заци­ей. Мес­тный фи­ли­ал на­шего бю­ро ор­га­низу­ет все­воз­можные раз­вле­чения, эк­скур­сии, иг­ры, дру­жес­кие встре­чи. На мес­те – ре­ал, мут и сте­ре­он.
– Да, это, по­жалуй, для ме­ня, – ска­зал я, – вил­ла с са­дом. И что­бы бы­ла во­да. Бас­сейн, не так ли?
– Ра­зуме­ет­ся. Бас­сейн с трам­пли­ном, ис­кусс­твен­ные озе­ра с под­водны­ми пе­щера­ми, прек­расно обо­рудо­ван­ный рай­он для ак­ва­лан­гистов, под­водные фе­ерии…
– Лад­но, фе­ерии мы ос­та­вим в по­кое. Сколь­ко сто­ит?
– Сто двад­цать итов еже­месяч­но. Но ес­ли вмес­те еще с кем-ни­будь, то все­го со­рок.
– Вмес­те?
– Вил­лы очень прос­торны. От две­над­ца­ти до сем­надца­ти по­меще­ний – ав­то­мати­чес­кое об­слу­жива­ние, при­готов­ле­ние еды на мес­те, пи­тание стан­дар­тное или эк­зо­тичес­кое, на вы­бор…
– Мда. По­жалуй, дей­стви­тель­но… хо­рошо. Моя фа­милия Брегг. Я сог­ла­сен. Как это на­зыва­ет­ся Кла­вес­тра? Пла­тить сей­час же?
– Как угод­но.
Я про­тянул ему каль­стер.
Ока­залось – я это­го не знал, – что толь­ко я мо­гу его вклю­чать, но ро­бот, ра­зуме­ет­ся, нис­коль­ко не уди­вил­ся мо­ему не­вежес­тву. Эти ро­боты на­чина­ли мне нра­вить­ся все боль­ше. Он по­казал, как сде­лать, что­бы из­нутри вы­падал толь­ко один же­тон с не­об­хо­димой циф­рой. Ров­но на столь­ко же умень­ша­лось чис­ло в око­шеч­ках на­вер­ху, по­казы­ва­ющее сос­то­яние сче­та.
– Ког­да я мо­гу вы­ехать?
– Ког­да по­жела­ете. В лю­бую ми­нуту.
– Ах, да, а с кем я бу­ду де­лить эту вил­лу?
– Мар­дже­ры. Он и она.
– Кто они та­кие?
– Мо­гу со­об­щить толь­ко, что это мо­лодо­жены.
– Хм. Я им не по­мешаю?
– Нет, пос­коль­ку по­лови­на вил­лы сда­ет­ся. Весь вто­рой этаж бу­дет при­над­ле­жать ис­клю­читель­но вам.
– Ну, хо­рошо. А как я ту­да по­паду?
– Луч­ше все­го уль­де­ром.
– Как это сде­лать?
– Я за­кажу вам уль­дер на тот день и час, ко­торый вы ука­жете.
– Я поз­во­ню из оте­ля. Это воз­можно?
– Как вам бу­дет угод­но. Пла­та нас­чи­тыва­ет­ся с той ми­нуты, как вы вой­де­те в вил­лу.
В мо­ей го­лове на­чинал не­яс­но вы­рисо­вывать­ся не­кий план. На­куп­лю кни­жек и вся­кой спор­тивной вся­чины. Пер­вым де­лом – кни­ги. И еще нуж­но под­пи­сать­ся на спе­ци­аль­ные жур­на­лы. Со­ци­оло­гия, фи­зика. Они, на­вер­но, сде­лали ку­чу дел за эти сто лет. Ах, да, нуж­но еще ку­пить ка­кой-ни­будь кос­тюм.
И сно­ва что-то спу­тало мои кар­ты. По­вер­нув за угол, я вдруг, не ве­ря собс­твен­ным гла­зам, уви­дел ав­то­мобиль. Нас­то­ящий ав­то­мобиль. Ну, мо­жет быть, не сов­сем та­кой, ка­кие я пом­нил, – ку­зов, ка­залось, сос­то­ял из од­них толь­ко ос­трых уг­лов. Но это был са­мый нас­то­ящий ав­то­мобиль, с на­дув­ны­ми ши­нами, двер­ца­ми, ру­лем, и за ним сто­яли дру­гие ав­то­моби­ли. Все за боль­шой вит­ри­ной; на ней ог­ромны­ми бук­ва­ми – АН­ТИКВА­РИ­АТ. Я во­шел. Хо­зя­ин – или про­давец – че­ловек, не ро­бот. «Жаль», – по­думал я.
– Нель­зя ли ку­пить ав­то­мобиль?
– Ра­зуме­ет­ся. Ка­кой вам угод­но?
– Сколь­ко они сто­ят?
– От че­тырех­сот до вось­ми­сот итов. «Со­лид­но!» – по­думал я. Ну что ж, за древ­ности при­ходит­ся рас­ко­шели­вать­ся.
– А на нем мож­но ез­дить?
– О, ко­неч­но. Не всю­ду, прав­да, есть зап­ре­щен­ные мес­та, но в об­щем впол­не воз­можно.
– А как с го­рючим? – ос­то­рож­но спро­сил я, не имея ни ма­лей­ше­го по­нятия, что там бы­ло под ка­потом.
– О, это не дос­та­вит вам хло­пот. Один за­ряд обес­пе­чит вас на все вре­мя жиз­ни ма­шины. С уче­том па­рас­та­тов, ра­зуме­ет­ся.
– От­лично, – ска­зал я. – Я бы хо­тел что-ни­будь мощ­ное, проч­ное. Не очень боль­шое, но быс­трое.
– Тог­да я по­сове­товал бы вам вот этот Джи­абиль или вон ту мо­дель…
Он про­вел ме­ня в глу­бину боль­шо­го за­ла вдоль ма­шин, свер­кавших, как но­вень­кие.
– Ко­неч­но, – про­дол­жал про­давец, – с гли­дера­ми они тя­гать­ся не мо­гут, но, с дру­гой сто­роны, ав­то­мобиль ведь се­год­ня уже не средс­тво со­об­ще­ния.
«А что же?» – хо­тел я спро­сить, но про­мол­чал.
– Хо­рошо… Сколь­ко сто­ит вот эта ма­шина? – и ука­зал на свет­ло-го­лубой ли­музин с глу­боко си­дящи­ми се­реб­ря­ными фа­рами.
– Че­тырес­та во­семь­де­сят итов.
– Но он ну­жен мне в Кла­вес­тре, – про­дол­жал я. – Я снял там вил­лу. Точ­ный ад­рес вам мо­жет со­об­щить Бю­ро Пу­тешес­твий, тут, за уг­лом…
– От­лично, все в по­ряд­ке. Мож­но пос­лать уль­де­ром: это бес­плат­но.
– Вот как? Я то­же еду ту­да уль­де­ром.
– Вам дос­та­точ­но со­об­щить нам да­ту, мы дос­та­вим ма­шину к ва­шему уль­де­ру, это бу­дет про­ще все­го. Раз­ве что вы хо­тели бы…
– Нет, нет. Пусть бу­дет так, как вы пред­ла­га­ете.
Я зап­ла­тил за ма­шину – с каль­сте­ром я уже об­ра­щал­ся поч­ти уме­ло – и вы­шел из ан­тиква­ри­ата, на­пол­ненно­го за­пахом ла­ка и ре­зины. Бла­гос­ло­вен­ный аро­мат!
С одеж­дой все сра­зу пош­ло из рук вон пло­хо. Не бы­ло поч­ти ни­чего при­выч­но­го. За­то вы­яс­ни­лось, на­конец, наз­на­чение за­гадоч­ных си­фонов, тех, в ван­ном шкаф­чи­ке с над­писью: «Ку­паль­ные ха­латы». Не толь­ко та­кой ха­лат, но и кос­тю­мы, чул­ки, сви­теры, белье – все де­лалось из вы­дув­но­го плас­ти­ка. По­нят­но, жен­щи­нам это дол­жно бы­ло нра­вить­ся – ма­нипу­лируя нес­коль­ки­ми си­фона­ми, мож­но бы­ло вся­кий раз соз­да­вать се­бе но­вый на­ряд, да­же на единс­твен­ный слу­чай; си­фоны вы­деля­ли жид­кость, ко­торая тут же зас­ты­вала в ви­де тка­ни с глад­кой или шер­ша­вой фак­ту­рой: бар­ха­та, ме­ха или уп­ру­гой с ме­тал­ли­чес­ким от­ли­вом. Ко­неч­но, не все жен­щи­ны за­нима­лись этим са­ми, бы­ли спе­ци­аль­ные шко­лы плас­то­вания (вот чем за­нима­лась На­ис). Но в об­щем вся эта тех­но­логия по­роди­ла мо­ду «в об­тяжку», ко­торая мне не очень-то под­хо­дила. Са­ма про­цеду­ра оде­вания с по­мощью си­фонов то­же по­каза­лась мне че­рес­чур хло­пот­ной. Бы­ли и го­товые ве­щи, но и эти ме­ня не ус­тра­ива­ли; да­же са­мым боль­шим не дос­та­вало чуть ли не че­тырех но­меров до мо­их раз­ме­ров. В кон­це кон­цов я ре­шил­ся при­бег­нуть к по­мощи си­фонов – вид­но бы­ло, что моя ру­баш­ка не­дол­го про­тянет. Мож­но бы­ло, ко­неч­но, дос­та­вить ос­татки ве­щей с «Про­метея», но там у ме­ня то­же не бы­ло ве­чер­них бе­лос­нежных ру­бах – в ок­рес­тнос­тях пла­нет­ной сис­те­мы Фо­маль­га­ут они не так уж не­об­хо­димы. В об­щем я ос­та­новил­ся на нес­коль­ких па­рах ра­бочих брюк для ра­боты в са­ду, толь­ко они име­ли от­но­ситель­но ши­рокие шта­нины, ко­торые мож­но бы­ло поп­ро­бовать над­ста­вить; за все вмес­те я вы­ложил один ит – ров­но столь­ко сто­или эти шта­ниш­ки. Ос­таль­ное шло да­ром. Я ве­лел прис­лать ве­щи в отель и уже прос­то из лю­бопытс­тва дал се­бя уго­ворить заг­ля­нуть в са­лон мод. Ме­ня при­нял субъ­ект, выг­ля­дев­ший как сво­бод­ный ху­дож­ник, ог­ля­дел ме­ня, сог­ла­сил­ся, что мне идут прос­торные ве­щи; я за­метил, что он не был от ме­ня в вос­торге. Я от не­го то­же. Кон­чи­лось все это тем, что он сде­лал мне тут же нес­коль­ко сви­теров. Я сто­ял, под­няв ру­ки, а он вер­телся вок­руг ме­ня, опе­рируя сра­зу че­тырь­мя фла­кона­ми. Жид­кость, бе­лая, как пе­на, на воз­ду­хе мо­мен­таль­но зас­ты­вала. Та­ким об­ра­зом бы­ли соз­да­ны че­тыре сви­тера са­мых раз­ных цве­тов, один с по­лос­кой на гру­ди, крас­ное на чер­ном; са­мой труд­ной, как я за­метил, бы­ла от­делка во­рот­ни­ка и ман­жет. Тут дей­стви­тель­но тре­бова­лось мас­терс­тво.
Обо­гатив­шись эти­ми впе­чат­ле­ни­ями, ко­торые вдо­бавок ни­чего мне не сто­или, я ока­зал­ся на ули­це в са­мый раз­гар дня. Гли­деров ста­ло как буд­то мень­ше, за­то над кры­шами по­яви­лось мно­жес­тво си­гаро­об­разных ма­шин. Тол­пы плы­ли по эс­ка­лато­рам на ниж­ние эта­жи, все спе­шили, толь­ко у ме­ня бы­ло вре­мени хоть от­бавляй. Ча­сок пог­релся на сол­нышке, си­дя под ро­доден­дро­ном со сле­дами жес­ткой ше­лухи там, где от­мерли листья, по­том вер­нулся в отель. В хол­ле мне вру­чили ап­па­ратик для бритья; за­няв­шись этой про­цеду­рой в ван­ной, я вдруг за­метил, что мне при­ходит­ся нем­но­го нак­ло­нять­ся к зер­ка­лу, хо­тя я пом­нил, что на­кану­не мог рас­смот­реть се­бя в нем не нак­ло­ня­ясь. Раз­ни­ца бы­ла нич­тожная, но еще рань­ше, сни­мая ру­баху, я за­метил неч­то стран­ное: она ста­ла ко­роче. Ну, так, слов­но се­ла. Те­перь я вни­матель­но прис­мотрел­ся к ней. Во­рот­ни­чок и ру­кава со­вер­шенно не из­ме­нились. Я по­ложил ее на стол. Она бы­ла точ­но та­кая же, как рань­ше, но ког­да я ее на­тянул на се­бя, края ока­зались чуть ни­же по­яса. Это не она, это я из­ме­нил­ся. Я вы­рос.
Мысль аб­сур­дная, и все-та­ки она обес­по­ко­ила ме­ня. Я выз­вал внут­ренний Ин­фор и поп­ро­сил со­об­щить мне ад­рес вра­ча – спе­ци­алис­та по кос­ми­чес­кой ме­дици­не. В Адап­те я пред­по­читал не по­яв­лять­ся как мож­но доль­ше. Пос­ле неп­ро­дол­жи­тель­но­го мол­ча­ния – ка­залось, ав­то­мат за­думал­ся – я ус­лы­шал ад­рес. Док­тор жил на той же ули­це, нес­коль­ки­ми квар­та­лами даль­ше. Я от­пра­вил­ся к не­му. Ро­бот про­вел ме­ня в боль­шую за­тем­ненную ком­на­ту. Кро­ме ме­ня, здесь не бы­ло ни­кого.
Ми­нуту спус­тя во­шел врач. Он выг­ля­дел так, как буд­то со­шел с се­мей­ной фо­тог­ра­фии в ка­бине­те мо­его от­ца. Ма­лень­кий, но не ху­дой, с се­дой бо­род­кой, в зо­лотых оч­ках – пер­вые оч­ки, ко­торые я уви­дел на че­лове­чес­ком ли­це с мо­мен­та воз­вра­щения. Его зва­ли док­тор Жуф­фон.
– Эл Брегг? – спро­сил он. – Это вы?
– Я.
Он дол­го мол­чал, раз­гля­дывая ме­ня.
– Что вас бес­по­ко­ит?
– По су­щес­тву, ни­чего, док­тор, толь­ко… – я рас­ска­зал ему о сво­их стран­ных наб­лю­дени­ях.
Он мол­ча от­крыл пе­редо мной дверь. Мы вош­ли в не­боль­шой ка­бинет.
– Раз­день­тесь, по­жалуй­ста.
– Сов­сем? – спро­сил я, ос­тавшись в брю­ках.
– Да.
Он ос­мотрел ме­ня.
– Те­перь та­ких муж­чин нет, – про­бор­мо­тал он, буд­то го­ворил сам с со­бой.
Прик­ла­дывая к гру­ди хо­лод­ный сте­тос­коп, выс­лу­шал сер­дце. «И че­рез ты­сячу лет бу­дет так же», – по­думал я, и эта мысль дос­та­вила мне кро­хот­ное удов­летво­рение. Он из­ме­рил мой рост и ве­лел лечь. Вни­матель­но пос­мотрел на шрам под пра­вой клю­чицей, но не ска­зал ни­чего. Ос­мотр длил­ся поч­ти час.
Реф­лексы, ем­кость лег­ких, элек­тро­кар­ди­ог­рамма – ни­чего не бы­ло за­быто. Ког­да я одел­ся, он при­сел за ма­лень­кий чер­ный сто­лик. Скрип­нул выд­ви­нутый ящик, в ко­тором он что-то ис­кал. Пос­ле всей этой ме­бели, ко­торая на­чина­ла вер­теть­ся при ви­де че­лове­ка, как при­падоч­ная, этот ста­рень­кий сто­лик при­шел­ся мне как-то осо­бен­но по ду­ше.
– Сколь­ко вам лет?
Я объ­яс­нил ему, как об­сто­ят де­ла.
– У вас ор­га­низм трид­ца­тилет­не­го муж­чи­ны, – ска­зал он. – Вы ги­бер­не­зиро­вались?
– Да.
– Дол­го?
– Год.
– За­чем?
– Мы воз­вра­щались на ус­ко­рении. Приш­лось лечь в во­ду. Амор­ти­зация, по­нима­ете, ну, а в во­де труд­но про­лежать це­лый год, бодрствуя…
– По­нят­но. Я по­лагал, что вы ги­бер­не­зиро­вались доль­ше. Этот год мо­жете спо­кой­ней­шим об­ра­зом вы­честь. Не со­рок, а толь­ко трид­цать де­вять лет.
– А… рост?
– Это че­пуха, Брегг. Сколь­ко у вас бы­ло?
– Ус­ко­рение? Два g.
– Ну вот, ви­дите! Вы ду­мали, что рас­те­те, а? Нет. Нe рас­те­те. Это прос­то меж­позво­ноч­ные дис­ки. Зна­ете, что это та­кое?
– Да, это та­кие хря­щи в поз­во­ноч­ни­ке…
– Вот имен­но. Они раз­жи­ма­ют­ся сей­час, ког­да вы ос­во­боди­лись из-под это­го прес­са. Ка­кой у вас рост?
– Ког­да мы уле­тали – сто де­вянос­то семь.
– А по­том?
– Не знаю. Не из­ме­рял; не до это­го бы­ло, по­нима­ете…
– Сей­час в вас два мет­ра два.
– Хо­рошень­кое де­ло, – про­бор­мо­тал я, – и дол­го еще так про­тянет­ся?
– Нет. Ве­ро­ят­но, уже все… Как вы се­бя чувс­тву­ете?
– Хо­рошо.
– Все ка­жет­ся лег­ким, да?
– Те­перь уже мень­ше. В Адап­те, на Лу­не, мне да­ли ка­кие-то пи­люли для умень­ше­ния нап­ря­жения мышц.
– Вас дег­ра­вити­рова­ли?
– Да. Пер­вые три дня. Го­вори­ли, что это не­дос­та­точ­но пос­ле столь­ких лет, но, с дру­гой сто­роны, не хо­тели дер­жать нас пос­ле все­го это­го вза­пер­ти…
– Как са­мочувс­твие?
– Ну… – на­чал я не­уве­рен­но, – вре­мена­ми… я се­бе ка­жусь не­ан­дерталь­цем, ко­торо­го при­вез­ли в го­род…
– Что вы со­бира­етесь де­лать?
Я ска­зал ему о вил­ле.
– Это, мо­жет быть, и не так уж пло­хо, – ска­зал он, – но…
– Адапт был бы луч­ше?
– Я это­го не ска­зал. Вы… а зна­ете ли, что я вас пом­ню?
– Это не­воз­можно! Ведь вы же не мог­ли…
– Нет. Но я слы­шал о вас от сво­его от­ца. Мне тог­да бы­ло две­над­цать лет.
– О, так это бы­ло, оче­вид­но, уже мно­го лет спус­тя пос­ле на­шего от­ле­та, – выр­ва­лось у ме­ня, – и нас еще пом­ни­ли? Стран­но.
– Не ду­маю. Стран­но ско­рее то, что вас за­были. Ведь вы же зна­ли, как бу­дет выг­ля­деть воз­вра­щение, хоть и не мог­ли, ко­неч­но, все это се­бе пред­ста­вить?
– Знал.
– Кто вас ко мне нап­ра­вил?
– Ник­то. Вер­нее, Ин­фор в оте­ле. А что?
– За­нят­но, – ска­зал он. – Де­ло в том, что я не врач, собс­твен­но.
– Как!
– Я не прак­ти­кую уже со­рок лет! За­нима­юсь ис­то­ри­ей кос­ми­чес­кой ме­дици­ны, по­тому что это уже ис­то­рия, Брегг, и, кро­ме как в Адап­те, ра­боты для спе­ци­алис­тов уже нет.
– Прос­ти­те, я не знал.
– Че­пуха. Ско­рее я дол­жен вас бла­года­рить. Вы – жи­вой ар­гу­мент про­тив ут­вер­жде­ний шко­лы Милль­ма­на, счи­та­ющей, что уве­личен­ная тя­жесть вред­но вли­яет на ор­га­низм. У вас да­же нет рас­ши­рения ле­вого пред­сердия, ни сле­да эм­фи­земы… и ве­лико­леп­ное сер­дце. Но ведь вы это са­ми зна­ете?
– Знаю.
– Как вра­чу, мне не­чего до­бавить, Брегг, но, ви­дите ли… – он был в не­реши­тель­нос­ти.
– Да?
– Как вы ори­ен­ти­ру­етесь в на­шей… ны­неш­ней жиз­ни?
– Ту­ман­но.
– Вы се­дой, Брегг.
– Раз­ве это име­ет ка­кое-ни­будь зна­чение?
– Да. Се­дина оз­на­ча­ет ста­рость. Ник­то сей­час не се­де­ет, Брегг, до вось­ми­деся­ти, да и пос­ле это до­воль­но ред­кий слу­чай.
Я по­нял, что это прав­да: я поч­ти сов­сем не ви­дел ста­риков.
– По­чему?
– Есть со­от­ветс­тву­ющие пре­пара­ты, ле­карс­тва, ос­та­нав­ли­ва­ющие про­цесс по­седе­ния. К то­му же мож­но вос­ста­новить пер­во­началь­ный цвет во­лос, хо­тя это уто­митель­ная про­цеду­ра.
– Ну хо­рошо… – ска­зал я. – Но за­чем вы мне это го­вори­те?
Я ви­дел, что он ни­как не ре­ша­ет­ся.
– Жен­щи­ны, Брегг, – ко­рот­ко от­ве­тил он.
Я вздрог­нул.
– Вы хо­тите ска­зать, что я выг­ля­жу как… ста­рик?
– Как ста­рик – нет, ско­рее как ат­лет… но вы ведь не раз­гу­лива­ете на­гишом. Осо­бен­но ког­да си­дите, вы выг­ля­дите… то есть слу­чай­ный про­хожий при­мет вас за омо­лодив­ше­гося ста­рика. Пос­ле вос­ста­нови­тель­ной опе­рации, под­садки гор­мо­нов и то­му по­доб­но­го.
– Ну что ж… – ска­зал я. Не знаю, по­чему я чувс­тво­вал се­бя так мер­зко под его спо­кой­ным взгля­дом. Он снял оч­ки и по­ложил их на стол. Его го­лубые гла­за чу­точ­ку сле­зились.
– Вы мно­гого не по­нима­ете, Брегг. Ес­ли бы вы со­бира­лись до кон­ца жиз­ни пос­вя­тить се­бя са­мо­от­вержен­ной ра­боте, ва­ше «ну что ж» бы­ло бы, воз­можно, умес­тным, но… то об­щес­тво, в ко­торое вы воз­вра­тились, не пы­ла­ет эн­ту­зи­аз­мом к то­му, за что вы от­да­ли боль­ше, чем жизнь.
– Не нуж­но та­ких слов, док­тор.
– Я го­ворю так, по­тому что так ду­маю. От­дать жизнь, что ж? Лю­ди де­лали это ис­по­кон ве­ков… но от­дать всех дру­зей, род­ных, зна­комых, жен­щин – ведь вы же по­жер­тво­вали всем этим, Брегг!
– Док­тор…
Это сло­во с тру­дом прош­ло сквозь гор­тань. Я опер­ся лок­тем о ста­рый стол.
– И, кро­ме гор­сточ­ки спе­цов, это не ин­те­ресу­ет ни­кого, Брегг. Вы это зна­ете?
– Да. Мне ска­зали об этом на Лу­не, в Адап­те… толь­ко… они вы­рази­ли это… мяг­че.
Мы за­мол­ча­ли.
– Об­щес­тво, в ко­торое вы воз­вра­тились, ста­били­зиро­валось. Оно жи­вет спо­кой­но. По­нима­ете? Ро­ман­ти­ка ран­не­го пе­ри­ода кос­мо­нав­ти­ки кон­чи­лась. Это на­поми­на­ет ис­то­рию Ко­лум­ба. Его пу­тешес­твие бы­ло чем-то не­обыч­ным, но кто ин­те­ресо­вал­ся ка­пита­нами па­рус­ни­ков спус­тя двес­ти лет? О ва­шем воз­вра­щении по­мес­ти­ли две строч­ки в ре­але.
– Док­тор, но это ведь не име­ет ни­како­го зна­чения, – ска­зал я. Его со­чувс­твие на­чина­ло ме­ня раз­дра­жать еще боль­ше, чем рав­но­душие дру­гих. Но это­го я не мог ему ска­зать.
– Име­ет, Брегг, хо­тя вы не хо­тите сог­ла­сить­ся с этим. Ес­ли бы на ва­шем мес­те был кто-ни­будь дру­гой, я бы по­мол­чал, но вы име­ете пра­во знать прав­ду. Вы оди­ноки. Че­ловек не мо­жет жить оди­ноко. Ва­ши ин­те­ресы, все то, о чем вы вер­ну­лись, – это ос­тро­вок в мо­ре без­разли­чия. Сом­не­ва­юсь, мно­гие ли за­хотят слу­шать то, что вы мог­ли бы рас­ска­зать. Я бы за­хотел, но мне во­семь­де­сят де­вять лет…
– Мне не­чего рас­ска­зывать, – жел­чно от­ве­тил я. – Во вся­ком слу­чае, ни­чего сен­са­ци­он­но­го. Мы не от­кры­ли ни­какой га­лак­ти­чес­кой ци­вили­зации, кро­ме то­го, я был все­го лишь пи­лотом. Я вел ко­рабль. Кто-то дол­жен был это сде­лать.
– Вот как? – ти­хо ска­зал он, под­ни­мая се­дые бро­ви.
Внеш­не я был спо­ко­ен, но мною ов­ла­дело бе­шенс­тво.
– Так! И ты­сячу раз так! А это рав­но­душие, сей­час – ес­ли уж вы хо­тите знать – за­дева­ет ме­ня толь­ко из-за тех, кто не вер­нулся…
– Кто не вер­нулся? – спро­сил он со­вер­шенно спо­кой­но.
Я ус­по­ко­ил­ся.
– Мно­гие. Ар­дер, Вен­ту­ри, Эн­нессон. За­чем вам, док­тор…
– Я спра­шиваю не из праз­дно­го лю­бопытс­тва. Это бы­ла – по­верь­те, я то­же не люб­лю гром­ких слов, – это бы­ла как бы моя собс­твен­ная мо­лодость. Из-за вас я пос­вя­тил се­бя сво­ей про­фес­сии. Мы с ва­ми рав­ны сво­ей бес­по­лез­ностью. Вы, ра­зуме­ет­ся, мо­жете с этим не сог­ла­шать­ся. Я не бу­ду нас­та­ивать. Но мне хо­телось бы знать. Что про­изош­ло с Ар­де­ром?
– Точ­но не­из­вес­тно, – от­ве­тил я. Мне вдруг все ста­ло без­различ­но. По­чему бы в кон­це кон­цов не рас­ска­зать? Я ус­та­вил­ся на пот­рескав­ший­ся чер­ный лак сто­лика. Ни­ког­да не ду­мал, что это так бу­дет выг­ля­деть.
– Мы ве­ли два зон­да над Ар­кту­ром. Я по­терял с ним связь. Не мог его отыс­кать. Это его ра­дио за­мол­ча­ло, не мое. Ког­да у ме­ня кон­чился кис­ло­род, я вер­нулся.
– Вы жда­ли?
– Да. В об­щем я кру­жил­ся вок­руг Ар­кту­ра шесть дней. Ес­ли го­ворить точ­но, сто пять­де­сят шесть ча­сов.
– Один?
– Да. Мне не по­вез­ло, на Ар­кту­ре по­яви­лись но­вые пят­на, и я пол­ностью по­терял связь с «Про­мете­ем». Со сво­им ко­раб­лем. Маг­нитные бу­ри. Без ра­дио нель­зя вер­нуть­ся. Я имею в ви­ду Ар­де­ра. В этих зон­дах ло­катор соп­ря­жен с ра­дио. Он не мог вер­нуть­ся без ме­ня и не вер­нулся. Гим­ма вы­зывал ме­ня. Он был прав, по­тому что я по­том рас­счи­тал – прос­то так, что­бы убить вре­мя, – ка­кова бы­ла ве­ро­ят­ность, что я най­ду Ар­де­ра с по­мощью ра­дара, – я уже не пом­ню точ­но, но это бы­ло что-то вро­де од­но­го к трил­ли­ону. На­де­юсь, он сде­лал то же, что Ар­не Эн­нессон.
– Что сде­лал Ар­не Эн­нессон?
– По­терял фо­куси­ров­ку пуч­ка. На­чала па­дать тя­га. Он еще мог удер­жать­ся на ор­би­те, ну, ска­жем, сут­ки, идя по спи­рали, и в кон­це кон­цов сва­лил­ся бы на Ар­ктур, по­это­му он пред­по­чел сра­зу вой­ти в про­тубе­ранец. Сго­рел поч­ти на мо­их гла­зах.
– Сколь­ко все­го бы­ло пи­лотов, кро­ме вас?
– На «Про­метее» пять.
– Сколь­ко вер­ну­лось?
– Олаф Ста­аве и я. Я знаю, о чем вы ду­ма­ете, док­тор, – что это ге­ро­изм. Я то­же так ду­мал ког­да-то, ког­да чи­тал кни­ги о та­ких лю­дях. Это не прав­да. Слы­шите, что я вам го­ворю? Ес­ли бы я мог, я бро­сил бы это­го Ар­де­ра и вер­нулся сра­зу, но я не мог. Он то­же не смог бы. Ни один не смог бы. Гим­ма то­же.
– По­чему вы так на этом… нас­та­ива­ете? – спро­сил он ти­хо.
– По­тому что есть раз­ни­ца меж­ду ге­ро­из­мом и не­об­хо­димостью. Я сде­лал то, что сде­лал бы каж­дый. Док­тор, что­бы это по­нять, нуж­но по­бывать там. Че­ловек – это та­кая кро­хот­ная ка­пель­ка. Ка­кая-ни­будь рас­фо­куси­ров­ка тя­ги или раз­магни­чение по­лей – на­чина­ет­ся виб­ра­ция, и мгно­вен­но свер­ты­ва­ет­ся кровь. Пой­ми­те, я го­ворю о де­фек­тах, не о внеш­них при­чинах, вро­де ме­те­оров. Дос­та­точ­но нич­тожной дря­ни, ка­кого-ни­будь пе­рего­рев­ше­го про­вод­ничка в ап­па­рату­ре свя­зи, и го­тово. Ес­ли бы в этих ус­ло­ви­ях еще и лю­ди под­во­дили, то эк­спе­диции бы­ли бы прос­то са­мо­убий­ством, по­нима­ете? – Я прик­рыл гла­за. – Док­тор, не­уже­ли сей­час не ле­та­ют? Как это мог­ло слу­чить­ся?
– Вы бы по­лете­ли?
– Нет.
– По­чему?
– Я ска­жу вам. Ник­то из нас не по­летел бы, ес­ли бы знал, как там бу­дет. Это­го ник­то не зна­ет. Ник­то из тех, кто там не по­бывал. Мы бы­ли гор­сточ­кой смер­тель­но ис­пу­ган­ных, впав­ших в от­ча­яние жи­вот­ных.
– Это не вя­жет­ся с тем, что вы толь­ко что го­вори­ли.
– Не вя­жет­ся. Но так бы­ло. Мы бо­ялись. Ког­да я ждал Ар­де­ра, док­тор, и кру­жил вок­руг это­го сол­нца, я по­выду­мывал для се­бя вся­ких лю­дей и раз­го­вари­вал с ни­ми, го­ворил за них и за се­бя, и под ко­нец по­верил, что они ря­дом со мной. Каж­дый спа­сал­ся как умел. Вы по­думай­те, док­тор. Я си­жу тут, пе­ред ва­ми, я на­нял се­бе вил­лу, ку­пил ста­рый ав­то­мобиль, я хо­чу учить­ся, чи­тать, пла­вать, но все, что бы­ло, – во мне. Оно во мне, это прос­транс­тво, эта ти­шина, и то, как Вен­ту­ри звал на по­мощь, а я, вмес­то то­го что­бы спа­сать его, дал пол­ный на­зад.
– По­чему?
– Я вел «Про­метей». У Вен­ту­ри за­барах­лил ре­ак­тор. Он мог раз­нести нас всех. Он не раз­ле­тел­ся, не раз­нес бы. Мо­жет, мы су­мели бы его вы­тянуть, но я не имел пра­ва рис­ко­вать. Тог­да, с Ар­де­ром, бы­ло на­обо­рот. Я хо­тел его спа­сать, а Гим­ма ме­ня вы­зывал, по­тому что бо­ял­ся, что мы оба по­гиб­нем.
– Брегг, ска­жите… че­го вы жда­ли от нас? От Зем­ли?
– По­нятия не имею. Я ни­ког­да об этом не ду­мал. Мы го­вори­ли об этом, как го­ворят о заг­робной жиз­ни, как о рае, но пред­ста­вить се­бе это­го не мог ник­то. До­воль­но, док­тор. Я не хо­чу боль­ше го­ворить об этом. Я хо­тел спро­сить вас об од­ном. Что та­кое эта… бет­ри­зация?
– Что вы о ней зна­ете?
Я рас­ска­зал ему. Ко­неч­но, ни­чего о том, от ко­го и при ка­ких об­сто­ятель­ствах уз­нал.
– Так, – ска­зал он. – При­мер­но так… в пред­став­ле­нии сред­не­го че­лове­ка это имен­но так.
– А я?
– За­кон де­ла­ет для вас ис­клю­чение, по­тому что бет­ри­зация взрос­лых не­безо­пас­на для здо­ровья, ско­рее да­же опас­на. Кро­ме то­го, счи­та­ет­ся – я ду­маю, пра­виль­но, – что вы прош­ли про­вер­ку… мо­раль­ных ка­честв. И по­том вас… ма­ло.
– Еще од­но, док­тор. Вы го­вори­ли о жен­щи­нах. За­чем вы мне это ска­зали? Мо­жет быть, я вас за­дер­жи­ваю?
– Нет. Не за­дер­жи­ва­ете. За­чем ска­зал? Ка­ких близ­ких мо­жет иметь че­ловек, Брегг? Ро­дите­лей. Де­тей. Дру­зей. Жен­щин. Ро­дите­лей или де­тей у вас нет. Дру­зей у вас быть не мо­жет.
– По­чему?
– Я не имею в ви­ду ва­ших то­вари­щей, хо­тя не знаю, за­хоти­те ли вы все вре­мя ос­та­вать­ся с ни­ми, вспо­минать…
– О не­бо, с ка­кой ста­ти! Ни за что!
– Ну вот! Вы зна­ете две эпо­хи. В од­ной вы про­вели мо­лодость, а дру­гую поз­на­ете те­перь. Ес­ли до­бавить эти де­сять лет, ваш опыт нес­равним с опы­том лю­бого ва­шего ро­вес­ни­ка. Зна­чит, они не мо­гут быть ва­шими рав­ноправ­ны­ми пар­тне­рами. Что же, сре­ди ста­риков вам жить, что ли? Ос­та­ют­ся жен­щи­ны, Брегг. Толь­ко жен­щи­ны.
– Ско­рее од­на жен­щи­на, – бур­кнул я.
– Нас­чет од­ной те­перь труд­но.
– Как это?
– Мы жи­вем в эпо­ху бла­госос­то­яния. В пе­рево­де на язык эро­тичес­ких проб­лем это оз­на­ча­ет – бес­по­щад­ность. Ни лю­бовь, ни жен­щи­ну нель­зя при­об­рести за день­ги. Ма­тери­аль­ные фак­то­ры ис­чезли.
– И это вы на­зыва­ете бес­по­щад­ностью, док­тор?
– Да. Вы, на­вер­но, ду­ма­ете – раз я за­гово­рил о куп­ле люб­ви, – что речь идет о прос­ти­туции, скры­той или яв­ной. Нет. Это уже очень дав­няя ис­то­рия. Рань­ше жен­щи­ну прив­ле­кал ус­пех. Муж­чи­на им­по­ниро­вал ей сво­им за­работ­ком, про­фес­си­ональ­ным мас­терс­твом, по­ложе­ни­ем в об­щес­тве. В рав­ноправ­ном об­щес­тве все это не су­щес­тву­ет. За ред­ки­ми ис­клю­чени­ями. Ес­ли б вы, нап­ри­мер, бы­ли ре­алис­том…
– Я ре­алист.
Он ус­мехнул­ся.
– Это сло­во те­перь име­ет иное зна­чение. Так на­зыва­ет­ся ак­тер, выс­ту­па­ющий в ре­але. Вы уже бы­ли в ре­але?
– Нет.
– Пос­мотри­те па­роч­ку ме­лод­рам, и вы пой­ме­те, в чем зак­лю­ча­ют­ся ны­неш­ние кри­терии эро­тичес­ко­го вы­бора. Са­мое важ­ное – мо­лодость. По­тому-то все так бо­рют­ся за нее. Мор­щи­ны, се­дина, осо­бен­но преж­девре­мен­ная, вы­зыва­ют поч­ти та­кие же чувс­тва, как в дав­ние вре­мена про­каза…
– По­чему?
– Вам это труд­но по­нять. Но ар­гу­мен­ты здра­вого смыс­ла бес­силь­ны про­тив гос­подс­тву­ющих обы­ча­ев. Вы все еще не от­да­ете се­бе от­че­та в том, как мно­го фак­то­ров, иг­равших рань­ше ре­ша­ющую роль в эро­тичес­кой сфе­ре, ис­чезло. При­рода не тер­пит пус­то­ты: их дол­жны бы­ли за­менить дру­гие. Возь­ми­те хо­тя бы то, с чем вы нас­толь­ко сжи­лись, что пе­рес­та­ли да­же за­мечать ис­клю­читель­ность это­го яв­ле­ния, – риск. Его те­перь не су­щес­тву­ет, Брегг. Муж­чи­на не мо­жет пон­ра­вить­ся жен­щи­не бра­вадой, рис­ко­ван­ны­ми пос­тупка­ми, а ведь ли­тера­тура, ис­кусс­тво, вся куль­ту­ра це­лыми ве­ками чер­па­ла из это­го ис­точни­ка: лю­бовь пе­ред ли­цом смер­ти. Ор­фей спус­кался в стра­ну мер­твых за Эв­ри­дикой. Отел­ло убил из люб­ви. Тра­гедия Ро­мео и Джуль­ет­ты… Те­перь нет уже тра­гедий. Нет да­же шан­сов на их су­щес­тво­вание. Мы лик­ви­диро­вали ад страс­тей, и тог­да ока­залось, что вмес­те с ним ис­чез и рай. Все те­перь теп­лень­кое, Брегг.
– Теп­лень­кое?..
– Да. Зна­ете, что де­ла­ют да­же са­мые нес­час­тные влюб­ленные? Ве­дут се­бя ра­зум­но. Ни­каких вспы­шек, ни­како­го со­пер­ни­чес­тва…
– Вы… хо­тите ска­зать, что все это… ис­чезло? – спро­сил я. Впер­вые я ощу­тил ка­кой-то су­евер­ный страх пе­ред этим ми­ром.
Ста­рик мол­чал.
– Док­тор, это не­воз­можно. Как же так… не­уже­ли?
– Да. Имен­но так. И вы дол­жны при­нять это, Брегг, как воз­дух, как во­ду. Я го­ворил вам, что нас­чет од­ной жен­щи­ны труд­но. На всю жизнь поч­ти не­воз­можно. Сред­няя про­дол­жи­тель­ность свя­зей – око­ло се­ми лет. Это все же прог­ресс. Пол­ве­ка на­зад она рав­ня­лась ед­ва че­тырем…
– Я не хо­чу вас боль­ше за­дер­жи­вать, док­тор. Что же вы мне по­сове­ту­ете?
– То, о чем я уже го­ворил, – вос­ста­нов­ле­ние пер­во­началь­но­го цве­та во­лос… это зву­чит ба­наль­но, по­нимаю. Но это важ­но. Мне стыд­но да­вать вам та­кой со­вет. Не за се­бя. Но что же я…
– Я бла­года­рен вам. Серь­ез­но. Пос­леднее. Ска­жите… как я выг­ля­жу… на ули­це? В гла­зах про­хожих? Что во мне та­кого?
– Вы иной, Брегг. Во-пер­вых, ва­ши раз­ме­ры. Это ка­кая-то «Или­ада». Ис­чезнув­шие про­пор­ции… это да­же мо­жет быть не­кото­рым шан­сом, но вы ведь зна­ете судь­бу тех, ко­торые слиш­ком вы­деля­ют­ся.
– Знаю.
– Вы нем­но­го ве­лико­ваты… та­ких я не пом­ню да­же смо­лоду. Сей­час вы выг­ля­дите как че­ловек очень вы­сокий и от­вра­титель­но оде­тый, но это не кос­тюм ви­новат – прос­то вы та­кой уж нес­лы­хан­но мус­ку­лис­тый. До по­лета то­же?
– Нет, док­тор. Это все те же два g, я вам го­ворил.
– Воз­можно.
– Семь лет. Семь лет двой­но­го ус­ко­рения. Ко­неч­но, все мус­ку­лы дол­жны бы­ли уве­личить­ся, брюш­ные, ды­хатель­ные, я знаю, как выг­ля­дит моя шея. Но ина­че я бы за­дох­нулся, как мышь. Мус­ку­лы ра­бота­ли, да­же ког­да я спал. Да­же во вре­мя ги­бер­на­ции. Все ве­сило в два ра­за боль­ше. Это все по­это­му.
– Дру­гие то­же?.. Прос­ти­те, что я спра­шиваю, но это уж во мне за­гово­рил врач… Ви­дите ли, еще не бы­ло та­кой дли­тель­ной эк­спе­диции…
– Я знаю. Дру­гие? Олаф поч­ти та­кой же, как я. На­вер­но, это за­висит от ске­лета, я всег­да был ши­роко­кос­тный. Ар­дер был вы­ше ме­ня. Боль­ше двух. Да, Ар­дер… О чем это я го­ворил? Дру­гие? Я ведь был са­мый мо­лодой и по­это­му лег­че всех адап­ти­ровал­ся. По край­ней ме­ре Вен­ту­ри так ут­вер­ждал… Вы зна­ете ра­боты Ян­ссен­на?
– Ян­ссен­на? Это же на­ша клас­си­ка, Брегг…
– Вот как? Смеш­но, это был та­кой под­вижный ма­лень­кий док­тор… Зна­ете, я вы­дер­жал у не­го од­нажды семь­де­сят де­вять g в те­чение по­луто­ра се­кунд…
– Что?
Я улыб­нулся.
– Это да­же удос­то­вере­но. Но это бы­ло сто трид­цать лет на­зад. Сей­час для ме­ня и со­рок слиш­ком мно­го.
– Брегг, да ведь сей­час ник­то и двад­ца­ти не вы­дер­жит!
– По­чему? Не­уже­ли из-за этой бет­ри­зации?
Он мол­чал. Мне по­каза­лось, что он зна­ет что-то та­кое, о чем не хо­чет мне ска­зать. Я встал.
– Брегг, – ска­зал он, – уж ес­ли мы об этом за­гово­рили: будь­те ос­то­рож­ны.
– В чем?
– Ос­те­регай­тесь се­бя и дру­гих. Прог­ресс ни­ког­да не дос­та­вал­ся да­ром. Мы из­ба­вились от ты­сяч и ты­сяч опас­ностей, кон­флик­тов, но за это приш­лось пла­тить. Об­щес­тво ста­ло мяг­че, а вы бы­ва­ете… мо­жете быть… слиш­ком жес­то­ким. Вы по­нима­ете?
– По­нимаю, – от­ве­тил я, вспо­миная о том че­лове­ке, ко­торый сме­ял­ся в рес­то­ране и за­мол­чал, ког­да я к не­му по­дошел.
– Док­тор, – ска­зал я вдруг, – зна­ете… я встре­тил ночью ль­ва. Да­же двух. По­чему они на ме­ня не на­пали?
– Те­перь нет хищ­ни­ков, Брегг… бет­ри­зация… Вы встре­тили его ночью? И что же вы сде­лали?
– Я его че­сал под под­бо­род­ком, – ска­зал я и по­казал как. – Но нас­чет «Или­ады», док­тор, это пре­уве­личе­ние. Я здо­рово ис­пу­гал­ся. Что я вам дол­жен?
– Да­же не вспо­минай­те об этом. И ес­ли вы ког­да-ни­будь за­хоти­те…
– Бла­года­рю вас.
– Но толь­ко не от­кла­дывай­те слиш­ком, – до­бавил он поч­ти ше­потом, ког­да я уже вы­ходил. Толь­ко на лес­тни­це я по­нял, что это оз­на­чало: ему ведь бы­ло око­ло де­вянос­та лет.
Я вер­нулся в отель. В хол­ле бы­ла па­рик­ма­хер­ская. Ко­неч­но, ее об­слу­живал ро­бот. Я поп­ро­сил подс­тричь ме­ня. Я по­рядоч­но за­рос, во­лосы так и тор­ча­ли над уша­ми. Боль­ше все­го по­седе­ли вис­ки. Ког­да ро­бот кон­чил, я ре­шил, что те­перь выг­ля­жу ме­нее ди­ко. Он ме­лодич­ным го­лосом спро­сил, не пок­ра­сить ли.
– Нет, – ска­зал я.
– Ап­рекс?
– Что это?
– Про­тив мор­щин.
Я за­коле­бал­ся. Все это бы­ло страш­но глу­по, но, мо­жет быть, док­тор все-та­ки был прав?
– Хо­рошо, – сог­ла­сил­ся я.
Он пок­рыл мое ли­цо сло­ем рез­ко пах­нувше­го же­лати­на, ко­торый стя­нул­ся как мас­ка. По­том я ле­жал под ком­прес­са­ми, ра­ду­ясь, что не ви­жу сам се­бя.
Я от­пра­вил­ся на­верх; в ком­на­те уже ле­жали па­кеты с жид­ким бель­ем, я сбро­сил одеж­ду и во­шел в ван­ную. Там бы­ло зер­ка­ло.
М-да. Я мог ис­пу­гать ко­го угод­но. Я и не по­доз­ре­вал, что выг­ля­жу как яр­ма­роч­ный си­лач. Буг­ры мус­ку­лов, торс, я весь был ка­кой-то буг­ристый. Ког­да я под­нял ру­ку, груд­ная мыш­ца нап­ряглась, и в ней рас­крыл­ся глу­бокий шрам ши­риной в ла­донь. Я по­пытал­ся раз­гля­деть тот вто­рой, что был воз­ле ло­пат­ки, из-за ко­торо­го ме­ня наз­ва­ли счас­тлив­чи­ком, – ес­ли б ос­ко­лок про­шел на три сан­ти­мет­ра ле­вее, он раз­дро­бил бы мне поз­во­ноч­ник. Я стук­нул се­бя по жи­воту, твер­до­му, как дос­ка.
– Ты, ско­тина, – шеп­нул я в зер­ка­ло. За­хоте­лось при­нять ван­ну, нас­то­ящую, без этих озон­ных вих­рей… Уте­шила мысль о бас­сей­не, ко­торый бу­дет при вил­ле. По­пытал­ся на­деть один из куп­ленных на­рядов, но ни­как не мог ре­шить­ся рас­стать­ся с брю­ками. По­это­му на­тянул толь­ко бе­лый сви­тер, хо­тя мой ста­рый, чер­ный, ис­тре­пан­ный на лок­тях, нра­вил­ся мне боль­ше, и от­пра­вил­ся в рес­то­ран.
Поч­ти по­лови­на сто­ликов бы­ла сво­бод­на. Прой­дя три за­ла, я вы­шел на тер­ра­су; от­сю­да от­кры­вал­ся вид на боль­шие буль­ва­ры с нес­конча­емы­ми по­тока­ми гли­деров; под об­ла­ками, как гор­ный мас­сив, поб­лекший в воз­душной дым­ке, воз­вы­шал­ся Тер­ми­нал.
Я ре­шил за­казать обед.
– Что угод­но? – ро­бот пы­тал­ся вру­чить мне ме­ню.
– Все рав­но, – от­ве­тил я. – Обыч­ный обед.
Толь­ко на­чав есть, я об­ра­тил вни­мание на то, что сто­лики вок­руг ме­ня пус­ту­ют. Я со­вер­шенно бес­созна­тель­но ис­кал у­еди­нения. Я да­же не по­доз­ре­вал об этом. Я не за­мечал, что ем. Уве­рен­ность в том, что я все хо­рошо при­думал, по­кину­ла ме­ня. От­пуск… как буд­то я со­бирал­ся сам се­бя воз­награ­дить, ес­ли уж ник­то иной об этом не по­забо­тил­ся. Бес­шумно по­дошел офи­ци­ант.
– Вы Брегг, не так ли?
– Да.
– У вас гость, в ва­шем но­мере.
– Гость?
Я сра­зу по­думал о На­ис. До­пил тем­ный пе­нис­тый на­питок и встал, ощу­щая спи­ной про­вожа­ющие ме­ня взгля­ды. Неп­ло­хо бы­ло бы от­пи­лить от се­бя хо­тя бы де­сяток сан­ти­мет­ров. В но­мере жда­ла мо­лодая жен­щи­на, ко­торую я ни­ког­да рань­ше не ви­дел. Се­рое пу­шис­тое платье, алая фан­тасма­гория вок­руг плеч.
– Я из Адап­та, – ска­зала она, – я раз­го­вари­вала се­год­ня с ва­ми.
– Ах, это бы­ли вы?
Я слег­ка нас­то­рожил­ся. Что им от ме­ня опять нуж­но?
Она при­села. Я то­же мед­ленно опус­тился в крес­ло.
– Как вы се­бя чувс­тву­ете?
– Ве­лико­леп­но. Се­год­ня я был у вра­ча. Он ме­ня ос­мотрел. Все в по­ряд­ке. Я снял вил­лу, хо­чу нем­но­го по­читать.
– Очень ра­зум­но. С этой точ­ки зре­ния Кла­вестрa – ве­лико­леп­ное мес­то. Там го­ры, спо­кой­ствие…
Она зна­ла, что вил­ла в Кла­вес­тре. Сле­дили они за мной, что ли? Я не ше­лох­нулся, ожи­дая про­дол­же­ния.
– Я при­нес­ла вам… это от нас.
Она по­каза­ла не­боль­шой па­кет, ле­жав­ший на сто­ле.
– Это са­мая пос­ледняя на­ша но­вин­ка, по­нима­ете, – го­вори­ла она с нес­коль­ко ис­кусс­твен­ным ожив­ле­ни­ем. – Ло­жась спать, вы вклю­ча­ете ап­па­рат… и за нес­коль­ко но­чей са­мым прос­тей­шим спо­собом уз­на­ете без вся­ких уси­лий мас­су по­лез­ных ве­щей…
– Ах, вот как! За­меча­тель­но, – ска­зал я. Она улыб­ну­лась, я то­же – веж­ли­вый уче­ник.
– Вы пси­холог?
– Да, вы уга­дали.
Она бы­ла в не­реши­тель­нос­ти. Я ви­дел, что она хо­чет что-то ска­зать.
– Я слу­шаю…
– Вы на ме­ня не оби­дитесь?
– С че­го бы мне на вас оби­жать­ся?
– По­тому что… ви­дите ли… вы оде­ва­етесь нес­коль­ко…
– Знаю. Но мне нра­вят­ся эти брю­ки. Со вре­менем, по­жалуй…
– Ах, де­ло сов­сем не в брю­ках. Сви­тер…
– Сви­тер? – уди­вил­ся я. – Мне его се­год­ня сде­лали, это ведь, ка­жет­ся, пос­ледний крик мо­ды, раз­ве нет?
– Да-да. Толь­ко вы его нап­расно так на­дули… вы раз­ре­шите?
– Про­шу вас, – от­ве­тил я сов­сем ти­хо. Она нак­ло­нилась в крес­ле, вы­тяну­тыми паль­ца­ми лег­ко уда­рила ме­ня в грудь и сла­бо вскрик­ну­ла:
– Что у вас там?
– Ни­чего, кро­ме ме­ня са­мого, – от­ве­тил я, кри­во улы­ба­ясь.
Она по­тер­ла ушиб­ленные паль­цы и вста­ла. Зло­рад­ное удов­летво­рение вдруг по­кину­ло ме­ня, мое спо­кой­ствие ста­ло те­перь прос­то хо­лод­ным.
– Про­шу вас, от­дохни­те.
– Но… я очень про­шу вас из­ви­нить… я…
– Че­пуха. И дав­но вы ра­бота­ете в Адап­те?
– Вто­рой год…
– Вот как – и пер­вый па­ци­ент? – я по­казал на се­бя паль­цем.
Она слег­ка пок­расне­ла.
– Раз­ре­шите вас спро­сить?
Ее ве­ки зат­ре­пета­ли. Мо­жет быть, она во­об­ра­жала, что я со­бира­юсь ус­ло­вить­ся с ней о сви­дании?
– Ко­неч­но…
– Как это де­ла­ет­ся, что на каж­дом го­ризон­те го­рода мож­но ви­деть не­бо?
Она ожи­вилась.
– Это очень прос­то. Те­леви­дение – так это рань­ше на­зыва­лось. На по­тол­ках рас­по­ложе­ны эк­ра­ны – они пе­реда­ют то, что над зем­лей, – вид не­ба, ту­чи…
– Но ведь эти го­ризон­ты не так уж вы­соки, – ска­зал я, – а там сто­ят да­же со­рока­этаж­ные до­ма…
– Это ил­лю­зия, – улыб­ну­лась она, – толь­ко часть до­мов нас­то­ящая, ос­таль­ные эта­жи про­дол­жа­ют­ся на эк­ра­нах. По­нима­ете?
– По­нимаю как, но не по­нимаю за­чем?
– Ну, что­бы ни на од­ном эта­же жи­тели не чувс­тво­вали се­бя оби­жен­ны­ми. Ни в чем…
– Ага, – ска­зал я. – Да, это ос­тро­ум­но… и вот еще что. Я со­бира­юсь от­пра­вить­ся за кни­гами. По­сове­туй­те мне что-ни­будь из ва­шей об­ласти. Ка­кие-ни­будь… та­кие… ком­пи­лятив­ные, об­зорные…
– Вы хо­тите изу­чать пси­холо­гию? – уди­вилась она.
– Нет, но я хо­чу знать, что вы сде­лали за это вре­мя…
– Я бы вам по­сове­това­ла Май­ссе­на… – ска­зала она.
– Что это та­кое?
– Школь­ный учеб­ник.
– Я бы пред­по­чел что-ни­будь бо­лее серь­ез­ное. Спра­воч­ни­ки, мо­ног­ра­фии… луч­ше все­го по­лучать из пер­вых рук…
– Это, ве­ро­ят­но, бу­дет слиш­ком… труд­но…
Она снис­хо­дитель­но улыб­ну­лась.
– А мо­жет быть, и нет. В чем сос­то­ит труд­ность?
– Пси­холо­гия очень ма­тема­тизи­рова­лась…
– Я то­же. До то­го мес­та, на ко­тором ос­та­вил вас сто лет на­зад. Что, тре­бу­ет­ся боль­ше?
– Но ведь вы же не ма­тема­тик?
– По спе­ци­аль­нос­ти нет, но я изу­чал ма­тема­тику. На «Про­метее». Там, ви­дите ли, бы­ло очень мно­го сво­бод­но­го вре­мени.
Удив­ленная, сби­тая с тол­ку, она уже ни­чего боль­ше не го­вори­ла. Вы­писа­ла мне на кар­точку ряд наз­ва­ний. Ког­да она выш­ла, я вер­нулся к сто­лу и тя­жело сел. Да­же она, сот­рудни­ца Адап­та… Ма­тема­тика? От­ку­да? Ди­карь, не­ан­дерта­лец! «Не­нави­жу их, – по­думал я, – не­нави­жу, не­нави­жу». Я да­же не соз­на­вал, о ком ду­маю. Обо всех сра­зу. Да, обо всех. Ме­ня об­ма­нули. От­пра­вили ме­ня, са­ми не зная, что тво­рят, рас­счи­тыва­ли, что я не вер­нусь, как Вен­ту­ри, Ар­дер, То­мас, но я вер­нулся, что­бы они ме­ня бо­ялись, вер­нулся, что­бы быть уг­ры­зени­ем со­вес­ти, ко­торо­му ник­то не рад. «Я не Ну­жен», – по­думал я. Ес­ли б я мог пла­кать. Ар­дер умел. Он го­ворил, что не нуж­но сты­дить­ся слез. Я, на­вер­ное, сол­гал в ка­бине­те док­то­ра. Я не ска­зал об этом ни­кому, ни­ког­да, но я не был уве­рен, что сде­лал бы это для ко­го-ни­будь. Для Ола­фа по­том. Но я не был в этом аб­со­лют­но уве­рен. Ар­дер! Как мы ве­рили им и все вре­мя чувс­тво­вали за со­бой Зем­лю, ве­рящую в нас, ду­ма­ющую о нас, жи­вую. Ник­то не го­ворил об этом, за­чем? Раз­ве го­ворят о том, что оче­вид­но?
Я встал. Я не мог си­деть. Я хо­дил из уг­ла в угол.
До­воль­но. Я от­крыл дверь ван­ной, но ведь там не бы­ло да­же во­ды, что­бы плес­нуть на ли­цо. И что это за мыс­ли в кон­це кон­цов! Чис­тей­шая ис­те­рия!
Я вер­нулся в но­мер и на­чал упа­ковы­вать ве­щи.

Гла­ва 3 

Все пос­ле­обе­ден­ное вре­мя я про­вел в книж­ном ма­гази­не. Книг не бы­ло. Их не пе­чата­ли уже без ма­лого пол­сотни лет. А я так ис­тоско­вал­ся по ним пос­ле мик­ро­филь­мов, сос­тавляв­ших биб­ли­оте­ку на «Про­метее»! Увы! Уже нель­зя бы­ло рыс­кать по пол­кам, взве­шивать в ру­ке то­ма, ощу­щать их мно­го­обе­ща­ющую тя­жесть. Книж­ный ма­газин на­поми­нал ско­рее ла­бора­торию элек­тро­ники. Кни­ги – крис­талли­ки с за­печат­ленной в них ин­форма­ци­ей. Чи­тали их с по­мощью оп­то­на. Оп­тон на­поми­нал нас­то­ящую кни­гу толь­ко с од­ной-единс­твен­ной стра­ницей меж­ду об­ложка­ми. От каж­до­го при­кос­но­вения на ней по­яв­ля­лась сле­ду­ющая стра­ница тек­ста. Но оп­то­ны упот­ребля­лись ред­ко, как со­об­щил мне про­давец-ро­бот. Лю­ди пред­по­чита­ли лек­то­ны – те чи­тали вслух, их мож­но бы­ло от­ре­гули­ровать на лю­бой тембр го­лоса, про­из­воль­ный темп и мо­дуля­цию. Толь­ко на­уч­ные тру­ды очень уз­кой спе­ци­али­зации еще пе­чата­ли на плас­ти­ке, ими­тиру­ющем бу­магу. Так что все мои по­куп­ки, хо­тя их бы­ло чуть ли не трис­та наз­ва­ний, умес­ти­лись в од­ном кар­ма­не. Гор­сточ­ка крис­талли­чес­ких зе­рен – так это выг­ля­дело.
Я выб­рал мно­го ра­бот по со­ци­оло­гии, ис­то­рии, нем­но­го ста­тис­ти­ки, де­мог­ра­фии и то, что де­вуш­ка из Адап­та по­сове­това­ла по пси­холо­гии. Нес­коль­ко со­лид­ных ма­тема­тичес­ких ра­бот, со­лид­ных, ко­неч­но, по су­щес­тву, а не по раз­ме­ру. Ро­бот, об­слу­живав­ший ме­ня, за­менял эн­цикло­педию бла­года­ря то­му, что имел, по его сло­вам, не­пос­редс­твен­ное под­клю­чение к ори­гина­лам всех су­щес­тву­ющих на Зем­ле книг. В ос­новном в книж­ной лав­ке кни­ги на­ходи­лись лишь в од­ном эк­зем­пля­ре, и по же­ланию по­купа­теля со­дер­жа­ние тре­бу­емо­го про­из­ве­дения пе­рено­силось на крис­таллик.
Ори­гина­лы – крис­то­мат­ри­цы – во­об­ще нель­зя бы­ло уви­деть; они хра­нились за сталь­ны­ми пли­тами, пок­ры­тыми блед­но-го­лубой эмалью. Та­ким об­ра­зом, кни­гу как бы пе­чата­ли каж­дый раз, ког­да ее кто-ни­будь тре­бовал. Ис­чезла проб­ле­ма ти­ражей. Это, ко­неч­но, бы­ло ог­ромным дос­ти­жени­ем, но мне все-та­ки жаль бы­ло книг. Ра­зуз­нав, что еще су­щес­тву­ют ан­тиква­ри­ата с бу­маж­ны­ми кни­гами, я ра­зыс­кал один из них. Ме­ня пос­тигло ра­зоча­рова­ние: на­уч­ной ли­тера­туры там поч­ти не бы­ло. Раз­вле­катель­ные книж­ки, нем­но­го дет­ских, нес­коль­ко под­ши­вок ста­рых жур­на­лов.
Я ку­пил (пла­тить нуж­но бы­ло толь­ко за ста­рые кни­ги) нес­коль­ко ска­зок со­рока­лет­ней дав­ности, что­бы по­нять, что сей­час счи­та­ют сказ­кой, и от­пра­вил­ся в спор­тивный ма­газин. Здесь мое ра­зоча­рова­ние дос­тигло пре­дела. Лег­кая ат­ле­тика су­щес­тво­вала в ка­ком-то кар­ли­ковом ви­де. Бег, тол­ка­ние, прыж­ки, пла­вание и поч­ти ни­каких эле­мен­тов ат­ле­тичес­кой борь­бы. Бок­са во­об­ще не бы­ло, а то, что на­зыва­лось клас­си­чес­кой борь­бой, бы­ло поп­росту смеш­ным; ка­кие-то тыч­ки вмес­то по­рядоч­но­го боя. В про­ек­ци­он­ном за­ле ма­гази­на я пос­мотрел од­ну встре­чу на пер­венс­тво ми­ра и ду­мал, что лоп­ну от злос­ти. Вре­мена­ми я хо­хотал как су­мас­шедший. Расс­пра­шивал о воль­ной аме­рикан­ской борь­бе, о дзю­до, о джиу-джит­су, но ник­то да­же не знал, что это та­кое. По­нят­но, ведь да­же фут­бол скон­чался, не ос­та­вив по­томс­тва, ибо был иг­рой, в ко­торой воз­можны ос­трые схват­ки и трав­мы. Хок­кей был, но ка­кой! Иг­ра­ли в та­ких на­дутых ком­би­незо­нах, что иг­ро­ки са­ми по­ходи­ли на ог­ромные ша­ры. Две та­кие ко­ман­ды, стал­ки­ва­ющи­еся од­на с дру­гой, как ре­зино­вые мя­чи, выг­ля­дели по­теш­но, но ведь это же был фарс, а не матч! Прыж­ки в во­ду, о да, но толь­ко с че­тырех­метро­вой вы­соты. Я сра­зу же вспом­нил о мо­ем (мо­ем!) бас­сей­не и при­об­рел склад­ной трам­плин, что­бы надс­тро­ить тот, ко­торый бу­дет в Кла­вес­тре. Все это из­мель­ча­ние бы­ло следс­тви­ем бет­ри­зации. Я не жа­лел, что ис­чезли бои бы­ков, пе­тухов и про­чие кро­вавые зре­лища; про­фес­си­ональ­ным бок­сом я то­же ни­ког­да не вос­торгал­ся. Но эта теп­лень­кая ка­шица, ос­тавша­яся от нас­то­яще­го спор­та, то­же ни в ма­лей­шей ме­ре ме­ня не прив­ле­кала. Толь­ко в ту­риз­ме втор­же­ние тех­ни­ки в спорт ка­залось мне оп­равдан­ным. Осо­бен­но рас­простра­нен был ту­ризм под­водный. Я уви­дел все­воз­можные об­разцы ак­ва­лан­гов, ма­лень­кие элек­тро­тор­пе­ды для пу­тешес­твий над дном озер, глис­се­ры, гид­ро­ты, дви­га­ющи­еся на по­душ­ке сжа­того воз­ду­ха, вод­ные мик­рогли­деры, – и каж­дая ма­шина снаб­же­на бы­ла спе­ци­аль­ным ус­трой­ством, пре­дох­ра­ня­ющим от нес­час­тных слу­ча­ев.
Со­рев­но­вания, да­же са­мые по­пуляр­ные, ни в ко­ей ме­ре не бы­ли спор­тивны­ми; ра­зуме­ет­ся, ни­каких ло­шадей, ни­каких ав­то­моби­лей – в гон­ке учас­тво­вали ав­то­мати­чес­ки уп­равля­емые ма­шины, на ко­торые мож­но бы­ло де­лать став­ки. Тра­дици­он­ные пер­венс­тва и чем­пи­она­ты зна­читель­но поб­лекли. Мне объ­яс­ни­ли, что гра­ницы фи­зичес­ких воз­можнос­тей че­лове­ка уже дос­тигну­ты и ус­та­нав­ли­вать но­вые ре­кор­ды мо­жет толь­ко че­ловек, по си­ле или ско­рос­ти уже не­нор­маль­ный, ка­кое-ни­будь чу­дови­ще. Рас­судком я по­нимал, что это так; впро­чем, то, что вы­жив­шие пос­ле ге­катом­бы ос­татки ат­ле­тики ши­роко рас­простра­нились, бы­ло от­радно – и все-та­ки пос­ле это­го трех­ча­сово­го ос­мотра я вы­шел из ма­гази­на в пол­ном смя­тении.
Отоб­ранные гим­насти­чес­кие сна­ряды я поп­ро­сил от­пра­вить в Кла­вес­тру. По­думав, я от­ка­зал­ся от глис­се­ра; хо­тел бы­ло ку­пить ях­ту, но па­рус­ных не бы­ло – нас­то­ящих, с ос­нас­ткой; бы­ли толь­ко ка­кие-то жал­кие ко­рыта, до та­кой сте­пени ус­той­чи­вые, что я прос­то не по­нимал, ка­кое удо­воль­ствие мо­жет дос­тавлять по­доб­ный па­рус­ный спорт.
Ког­да я воз­вра­щал­ся в отель, был уже ве­чер. С за­пада тя­нулись пу­шис­тые за­алев­шие об­ла­ка, сол­нце за­ходи­ло, по­явил­ся мо­лодой ме­сяц, а в зе­ните свер­кал вто­рой – ка­кой-ни­будь боль­шой ис­кусс­твен­ный спут­ник. Над до­мами в вы­шине су­ети­лись ле­та­ющие ма­шины. Тол­пы про­хожих по­реде­ли, за­то ста­ло боль­ше гли­деров, и по­яви­лись, бро­сая по­лосы све­та на до­рогу, те са­мые ще­ле­об­разные ос­ве­тите­ли, зна­чение ко­торых все еще ос­та­валось для ме­ня не­понят­ным. Я воз­вра­щал­ся дру­гой до­рогой и наб­рел на боль­шой сад. Сна­чала мне да­же по­каза­лось, что это Тер­ми­нал, но тот, со стек­лянной го­рой пор­та, ма­ячил да­леко в се­вер­ной, воз­вы­шен­ной час­ти го­рода.
Вид был в об­щем не­обы­чен; ког­да все вок­руг уже скры­ла тем­но­та, рас­се­ка­емая лишь улич­ны­ми ог­ня­ми, вер­хние эта­жи Тер­ми­нала свер­ка­ли, как зас­не­жен­ные аль­пий­ские вер­ши­ны.
В пар­ке бы­ло люд­но. Мно­жес­тво но­вых раз­но­вид­ностей де­ревь­ев, осо­бен­но пальм, цве­тущие как­ту­сы без иго­лок, в даль­нем угол­ке пар­ка мне встре­тил­ся ста­рый каш­тан, ко­торо­му бы­ло, на­вер­но, лет двес­ти. Трое та­ких, как я, не смог­ли бы ох­ва­тить его. Я при­сел на ска­ме­еч­ку и зас­мотрел­ся в не­бо. Ка­кими мир­ны­ми, ка­кими бе­зобид­ны­ми ка­зались звез­дочки, по­миги­вав­шие и дро­жащие в не­види­мых стру­ях ат­мосфе­ры, за­щищав­шей от них Зем­лю. В пер­вый раз за столь­ко лет я по­думал о них – «звез­дочки». ТАМ ник­то не от­ва­жил­ся бы так ска­зать, его при­няли бы за су­мас­шедше­го. Звез­дочки, да, ко­неч­но, про­жор­ли­вые звез­дочки. Вда­ли над рас­тво­рив­ши­мися в тем­но­те де­ревь­ями взвил­ся фей­ер­верк, и я с ос­ле­питель­ной яс­ностью уви­дел Ар­ктур, го­ры ог­ня, над ко­торы­ми ле­тел, сту­ча зу­бами от хо­лода, а иней на ап­па­рату­ре ох­лажде­ния та­ял и, крас­ный от ржав­чи­ны, сте­кал по мо­ему ком­би­незо­ну. Я вых­ва­тывал про­бы ко­роно­сосом, вслу­шива­ясь в свист мо­торов, не спа­да­ют ли обо­роты, по­тому что се­кун­дная ава­рия, пе­ребой об­ра­тили бы за­щит­ную обо­лоч­ку, ап­па­рату­ру и ме­ня в не­уло­вимое об­лачко па­ра. Кап­ля, упав­шая на рас­ка­лен­ную пли­ту, не ис­че­за­ет так быс­тро, как ис­па­ря­ет­ся тог­да че­ловек.
Каш­тан уже поч­ти от­цвел. Я не лю­бил аро­мата его цве­тов, но сей­час он на­поми­нал мне что-то очень да­лекое, за­бытое. Над кус­та­ми все еще пе­рели­вал­ся блеск бен­галь­ских ог­ней, до­носи­лись зву­ки заг­лу­шав­ших друг дру­га ор­кес­тров, и каж­дую ми­нуту воз­вра­щал­ся, при­носи­мый вет­ром, друж­ный вопль учас­тни­ков ка­кого-то зре­лища, на­вер­но, аме­рикан­ских гор. Мой уго­лок ос­та­вал­ся поч­ти без­людным.
Вне­зап­но из тем­ной ал­леи по­яви­лась чер­ная вы­сокая фи­гура. Лис­тва уже сов­сем по­сере­ла, и ли­цо это­го че­лове­ка я уви­дел лишь тог­да, ког­да он, не­обы­чай­но мед­ленно, кро­хот­ны­ми шаж­ка­ми, поч­ти не от­ры­вая ног от зем­ли, приб­ли­зил­ся ко мне и ос­та­новил­ся в нес­коль­ких ша­гах. Его ру­ки пря­тались в ка­ких-то утол­щенных рас­тру­бах, от­ку­да вы­ходи­ли два тон­ких стер­жня, окан­чи­вав­шихся чер­ны­ми гру­шевид­ны­ми рас­ши­рени­ями. Он опи­рал­ся на них, как че­ловек, не­обы­чай­но сла­бый. Он не смот­рел на ме­ня, не смот­рел ни на что – смех, гром­кие кри­ки, му­зыка, взры­вы фей­ер­верка, ка­залось, во­об­ще не су­щес­тву­ют для не­го. Так он пос­то­ял с ми­нуту, тя­жело ды­ша, и в све­те пов­то­ря­ющих­ся фей­ер­верков его ли­цо по­каза­лось мне та­ким древ­ним, слов­но го­ды стер­ли с не­го вся­кое вы­раже­ние, ос­та­вив лишь ко­жу да кос­ти. Ког­да он уже соб­рался тро­нуть­ся даль­ше, выб­ро­сив впе­ред эти стран­ные гру­ши или про­тезы, один из них сколь­знул, я вско­чил со ска­мей­ки, что­бы под­держать его, но он сам удер­жался. Он был на го­лову ни­же ме­ня, но все-та­ки очень вы­сокий для ны­неш­них лю­дей; его блес­тя­щие гла­за смот­ре­ли на ме­ня.
– Прос­ти­те, – про­бор­мо­тал я и хо­тел отой­ти, но ос­та­новил­ся: в его гла­зах был ка­кой-то при­каз.
– Я вас уже ви­дел где-то. Но где? – спро­сил он не­ожи­дан­но силь­ным го­лосом.
– Сом­не­ва­юсь, – от­ве­тил я, по­качи­вая го­ловой. – Я толь­ко вче­ра вер­нулся… из очень да­лекой эк­спе­диции.
– От­ку­да?
– Фо­маль­га­ут.
Его гла­за свер­кну­ли.
– Ар­дер! Том Ар­дер!!
– Нет, – ска­зал я. – Но я был с ним.
– А он?
– По­гиб.
Он за­дох­нулся.
– По­моги­те… мне… сесть…
Я об­хва­тил его за пле­чи. Под чер­ным сколь­зким ма­тери­алом про­щупы­вались од­ни толь­ко кос­ти. Мед­ленно опус­тил его на ска­мей­ку. Стал ря­дом.
– Сядь­те… то­же.
Я сел. Он все еще тя­жело ды­шал, не от­кры­вая глаз.
– Это ни­чего… вол­не­ние, – шеп­нул он. По­том с тру­дом под­нял ве­ки и прос­то ска­зал:
– Я Ре­мер.
У ме­ня пе­рех­ва­тило ды­хание:
– Как… Вы… Вы? Сколь­ко же…
– Сто трид­цать че­тыре, – су­хо от­ве­тил он. – Тог­да мне бы­ло семь.
Я пом­нил его. Он при­ехал к нам со сво­им от­цом, фе­номе­наль­ным ма­тема­тиком, ко­торый был ас­систен­том Ге­они­деса – соз­да­теля те­ории на­шего по­лета. Ар­дер тог­да по­казал ре­бен­ку наш боль­шой ис­пы­татель­ный зал, цен­три­фугу – та­ким он и ос­тался у ме­ня в па­мяти: под­вижный, слов­но ис­кра, се­милет­ний маль­чон­ка, с чер­ны­ми от­цов­ски­ми гла­зами; Ар­дер под­нял его на ру­ки, что­бы ма­лыш мог вбли­зи рас­смот­реть гра­вика­меру, в ко­торой си­дел я.
Мы мол­ча­ли. В этой встре­че бы­ло что-то про­тиво­ес­тес­твен­ное. Сквозь тем­но­ту я вгля­дывал­ся с ка­кой-то не­насыт­ной, бо­лез­ненной жад­ностью в это не­веро­ят­но ста­рое ли­цо, и к гор­лу у ме­ня под­ка­тывал­ся ко­мок. Я пы­тал­ся дос­тать из кар­ма­на па­пиро­су, но не мог ух­ва­тить ее, так дро­жали ру­ки.
– Что про­изош­ло с Ар­де­ром? – спро­сил он. Я рас­ска­зал.
– Вы не наш­ли ни­чего?
– Нет. Там не на­ходят… по­нима­ете.
– Я при­нял вас за не­го…
– По­нимаю. Рост и во­об­ще…
– Да. Сколь­ко вам те­перь лет? Би­оло­гичес­ких…
– Со­рок.
– Я мог бы… – про­шеп­тал он. Я по­нял.
– Не жа­лей­те, – твер­до про­из­нес я. – Не жа­лей­те об этом. Не жа­лей­те ни о чем, по­нима­ете?
Он впер­вые пе­ревел взгляд на ме­ня.
– По­чему?
– По­тому что мне не­чего тут де­лать, – от­ве­тил я. – Я ни­кому не ну­жен. И мне… ник­то.
Он слов­но не слы­шал ме­ня.
– Как вас зо­вут?
– Брегг. Эл Брегг.
– Брегг, – пов­то­рил он. – Брегг… нет. Не пом­ню. Вы там бы­ли?
– Да. В Ап­пре­ну, ког­да ваш отец при­вез поп­равки, по­лучен­ные Ге­они­десом за ме­сяц до стар­та, вы­яс­ни­лось, что по­каза­тели реф­ракции в об­ла­ках кос­ми­чес­кой пы­ли бы­ли за­ниже­ны… Не знаю, го­ворит ли вам это что-ни­будь? – не­реши­тель­но ос­та­новил­ся я.
– Го­ворит. Еще бы, – от­ве­тил он с ка­кой-то осо­бен­ной ин­то­наци­ей. – Мой отец. Еще бы. В Ап­пре­ну? Что вы там де­лали? Где бы­ли?
– В гра­вита­ци­он­ной ка­мере, у Ян­ссе­на. Вы там бы­ли тог­да, вас при­вел Ар­дер. Вы сто­яли на­вер­ху, на мос­ти­ке, и смот­ре­ли, как мне да­ют со­рок g. Ког­да я вы­лез, у ме­ня из но­са тек­ла кровь… Вы да­ли мне свой пла­ток…
– Ах! Так это бы­ли вы!
– Да.
– Мне ка­залось, что че­ловек в ка­мере был… тем­но­воло­сый.
– Да. Они не свет­лые. Они по­седе­ли. Сей­час пло­хо вид­но.
И сно­ва мол­ча­ние, еще доль­ше, чем преж­де.
– Вы, ко­неч­но, про­фес­сор? – спро­сил я, толь­ко ра­ди то­го, что­бы прер­вать это мол­ча­ние.
– Был. Те­перь я… ник­то. Уже двад­цать три го­да. Ник­то. – И еще раз, очень ти­хо, пов­то­рил: – Ник­то.
– Я по­купал се­год­ня кни­ги… сре­ди них бы­ла то­поло­гия Ре­мера. Это вы или ваш отец?
– Я. Вы раз­ве ма­тема­тик?
Он взгля­нул на ме­ня как бы с но­вым ин­те­ресом.
– Нет, – от­ве­тил я. – Но… у ме­ня бы­ло мно­го вре­мени… там. Каж­дый де­лал что хо­тел. Мне… по­мог­ла ма­тема­тика.
– Что вы хо­тите этим ска­зать?
– У нас бы­ла ку­ча мик­ро­филь­мов, рас­ска­зы, ро­маны, – все, что ду­ше угод­но. Вы же зна­ете, мы взя­ли трис­та ты­сяч на­име­нова­ний. Ваш отец по­могал Ар­де­ру ком­плек­то­вать раз­дел ма­тема­тики…
– Знаю…
– Сна­чала мы смот­ре­ли на это как на раз­вле­чение. Что­бы убить вре­мя. Но уже нес­коль­ко ме­сяцев спус­тя, ког­да связь с Зем­лей пол­ностью прер­ва­лась и мы по­вис­ли вот так – со­вер­шенно не­под­вижно по от­но­шению к звез­дам, – зна­ете, чи­тать, как ка­кой-то Пе­тер нер­вно ку­рил па­пиро­су и му­чил­ся воп­ро­сом, при­дет ли Лю­си, и как она вош­ла, и на ней бы­ли пер­чатки… Сна­чала сме­ешь­ся со­вер­шенно иди­от­ским сме­хом, а по­том прос­то злость раз­би­ра­ет. В об­щем ник­то к это­му по­том да­же не при­касал­ся.
– И тог­да – ма­тема­тика?
– Нет. Не сра­зу. Сна­чала я взял­ся за язы­ки, по­нима­ете, и я вы­дер­жал до кон­ца, хо­тя знал, что это поч­ти бес­по­лез­но, по­тому что, ког­да мы вер­немся, они бу­дут все­го лишь ар­ха­ичес­ки­ми ди­алек­та­ми. Но Гим­ма и осо­бен­но Тур­бер тол­ка­ли ме­ня к фи­зике. Это, мол, мо­жет при­годить­ся. Я взял­ся за нее вмес­те с Ар­де­ром и Ола­фом Ста­аве, толь­ко мы трое не бы­ли уче­ными…
– Но ведь у вас бы­ла сте­пень.
– Да, ма­гис­тер­ская по те­ории ин­форма­ции, кос­модро­мии и дип­лом ин­же­нера-ядер­щи­ка, но это все бы­ло про­фес­си­ональ­ное, не те­оре­тичес­кое. Вы же зна­ете, как ин­же­нер вла­де­ет ма­тема­тикой. Да, так зна­чит – фи­зика. Но я хо­тел иметь еще что-ни­будь – для се­бя. И вот – чис­тая ма­тема­тика. У ме­ня ни­ког­да не бы­ло ма­тема­тичес­ких спо­соб­ностей. Ни ма­лей­ших. Ни­чего, кро­ме уп­рямс­тва.
– Да, – ти­хо ска­зал он. – Это бы­ло не­об­хо­димо, что­бы… по­лететь.
– Точ­нее, что­бы по­пасть в сос­тав эк­спе­диции, – поп­ра­вил я. – И зна­ете, по­чему имен­но ма­тема­тика? Я толь­ко там по­нял. По­тому что она вы­ше все­го. Ра­боты Абе­ля и Кро­неке­ра се­год­ня так же хо­роши, как че­тырес­та лет на­зад, и так бу­дет всег­да. Воз­ни­ка­ют но­вые пу­ти, но и ста­рые ве­дут даль­ше. Они не за­рас­та­ют. Там… там – веч­ность. Толь­ко ма­тема­тика не бо­ит­ся ее. Там я по­нял, как она бес­пре­дель­на. И не­зыб­ле­ма. Дру­гого та­кого нет. И то, что она мне да­валась тя­жело, то­же бы­ло хо­рошо. Я бил­ся над нею и, ког­да не мог зас­нуть, пов­то­рял прой­ден­ный днем ма­тери­ал…
– Ин­те­рес­но, – ска­зал он. Но в его го­лосе зву­чало рав­но­душие. Я не был уве­рен, слу­ша­ет ли он ме­ня.
В глу­бине пар­ка про­лета­ли ог­ненные стол­бы, вспы­хива­ло крас­ное и зе­леное за­рево, соп­ро­вож­да­емое ра­дос­тным хо­ром вос­кли­цаний. Здесь, где мы си­дели, под де­ревь­ями, бы­ло тем­но. Я за­мол­чал. Но эта ти­шина бы­ла не­выно­сима.
– Это бы­ло для ме­ня как са­мо­ут­вер­жде­ние, – ска­зал я. – Те­ория мно­жеств… то, что Ми­реа и Аве­рин сде­лали с нас­ледс­твом Кан­то­ра. Вы зна­ете. Бес­ко­неч­ные, свер­хбес­ко­неч­ные ве­личи­ны, неп­ре­рыв­ный кон­ти­ну­ум, мощ­ность… ве­лико­леп­но. Ча­сы, ко­торые я про­вел над этим, я пом­ню так, слов­но это бы­ло вче­ра.
– Это не так абс­трак­тно, как вы ду­ма­ете, – про­вор­чал он. Зна­чит, слу­шал все же. – Вы, на­вер­но, не слы­шали о ра­ботах Игал­ли?
– Нет, что это?
– Те­ория раз­рывно­го ан­ти­поля.
– Я ни­чего не знаю об ан­ти­поле. Что это та­кое?
– Рет­ро­ан­ни­гиля­ция. Из это­го воз­никла па­рас­та­тика.
– Я да­же не слы­шал та­ких тер­ми­нов.
– Ну, ко­неч­но, ведь они воз­никли шесть­де­сят лет на­зад. Но в об­щем это был толь­ко под­ход к гра­вито­логии.
– Ви­жу, мне при­дет­ся по­потеть, – ска­зал я. – Гра­вито­логия – по-ви­димо­му, те­ория гра­вита­ции, да?
– Боль­ше. Это мож­но вы­разить толь­ко ма­тема­тичес­ки. Вы про­чита­ли Ап­пи­ано и Фру­ма?
– Да.
– Ну, тог­да вам бу­дет прос­то. Раз­ви­тие те­ории ме­таге­нов в п-мер­ной кон­фи­гура­ци­он­но-вы­ражен­ной сис­те­ме.
– Как вы ска­зали? Но ведь Скря­бин до­казал, что не су­щес­тву­ет ни­каких ме­таге­нов, кро­ме ва­ри­аци­он­ных?
– Да. Очень изящ­ное до­каза­тель­ство. Но, ви­дите ли, тут все раз­рывное.
– Не мо­жет быть! Но ведь… ведь это дол­жно бы­ли от­крыть це­лый мир!
– Да, – су­хо сог­ла­сил­ся он.
– Мне вспо­мина­ет­ся од­на ра­бота Ма­ников­ско­го… – на­чал я.
– О, это весь­ма от­да­лен­но. В луч­шем слу­чае… сход­ное нап­равле­ние.
– Сколь­ко вре­мени пот­ре­бу­ет­ся, что­бы прой­ти все, что вы тут сде­лали? – спро­сил я. Он по­мол­чал.
– За­чем вам?
Я не знал, что от­ве­тить.
– Вы боль­ше не бу­дете ле­тать?
– Нет, – ска­зал я. – Я слиш­ком стар. Я бы не вы­дер­жал та­ких ус­ко­рений… и во­об­ще не по­летел бы, вот и все.
Те­перь мы за­мол­ча­ли ос­но­ватель­но. Не­ожи­дан­ный подъ­ем, с ко­торым я го­ворил о ма­тема­тике, вне­зап­но ис­чез, и я си­дел воз­ле не­го, ощу­щая тя­жесть сво­его те­ла, его не­нуж­ную гро­мад­ность. Кро­ме ма­тема­тики, нам не о чем бы­ло го­ворить, и мы оба об этом зна­ли. Мне вдруг по­каза­лось, что вол­не­ние, с ко­торым я рас­ска­зывал о бла­гос­ло­вен­ной ро­ли ма­тема­тики в по­лете, бы­ло фаль­ши­вым. Я сам се­бя об­ма­нывал рас­ска­зом о скром­ном, тру­долю­бивом ге­ро­из­ме пи­лота, ко­торый в про­валах ту­ман­ностей за­нимал­ся изу­чени­ем ма­тема­тичес­ких бес­ко­неч­ностей. Я зав­рался. В кон­це кон­цов чем это бы­ло? Раз­ве по­тер­певший ко­раб­лекру­шение че­ловек, ко­торый це­лые ме­сяцы му­чил­ся в мо­ре и, что­бы не сой­ти с ума, ты­сячи раз пе­рес­чи­тывал ко­личес­тво дре­вес­ных во­локон, из ко­торых сос­то­ит его плот, – раз­ве он мог чем-ни­будь пох­вастать, вый­дя на бе­рег? Чем? Тем, что он ока­зал­ся дос­та­точ­но силь­ным, что­бы вы­дер­жать? Ну и что из это­го? Ко­го это ин­те­ресо­вало? Ко­му ин­те­рес­но, чем я за­бивал свой нес­час­тный мозг на про­тяже­нии де­сяти лет, и по­чему это важ­нее, чем то, чем я на­бивал свои киш­ки? «По­ра прек­ра­тить эту иг­ру в скром­но­го ге­роя, – по­думал я. – Я смо­гу се­бе это поз­во­лить, ког­да бу­ду выг­ля­деть так, как он сей­час. Нуж­но ду­мать и о бу­дущем».
– По­моги­те мне встать, – про­шеп­тал он. Я про­водил его до гли­дера, сто­яв­ше­го на ули­це. Мы шли очень мед­ленно. В тех мес­тах, где ал­лея бы­ла ос­ве­щена, нас про­вожа­ли взгля­дом. Преж­де чем сесть в гли­дер, он по­вер­нулся, что­бы поп­ро­щать­ся со мной. Ни у не­го, ни у ме­ня в эту ми­нуту не наш­лось слов. Он сде­лал не­понят­ный жест ру­кой, из ко­торой, как шпа­га, тор­чал один из стер­жней, кив­нул, сел, и чер­ная ма­шина бес­шумно тро­нулась. Она от­плы­вала, а я сто­ял, без­воль­но опус­тив ру­ки, по­ка чер­ный, гли­дер не ис­чез в по­токе дру­гих ма­шин. По­том су­нул ру­ки в кар­ма­ны и поб­рел по ал­лее, не на­ходя от­ве­та на воп­рос, кто же из нас сде­лал луч­ший вы­бор.
Хо­рошо, что от го­рода, ко­торый я не­ког­да по­кинул, не ос­та­лось кам­ня на кам­не. Как буд­то я жил тог­да на дру­гой Зем­ле, сре­ди дру­гих лю­дей; то на­чалось и кон­чи­лось раз нав­сегда, а это бы­ло но­вое. Ни­каких ос­татков, ни­каких ру­ин, ко­торые ста­вили бы под сом­не­ние мой би­оло­гичес­кий воз­раст; я мог поз­во­лить се­бе за­быть о его зем­ном эк­ви­вален­те, та­ком про­тиво­ес­тес­твен­ном – и вот не­веро­ят­ный слу­чай стал­ки­ва­ет ме­ня с че­лове­ком, ко­торо­го я пом­ню ма­лень­ким ре­бен­ком; все вре­мя, си­дя ря­дом с ним, гля­дя на его вы­сох­шие, как у му­мии, ру­ки, на его ли­цо, я чувс­тво­вал се­бя ви­нова­тым и знал, что он об этом до­гады­ва­ет­ся. «Ка­кой не­веро­ят­ный слу­чай», – пов­то­рял я сно­ва и сно­ва поч­ти бес­смыс­ленно, как вдруг по­нял, что его мог­ло при­вес­ти на это мес­то то же, что и ме­ня: ведь там рос каш­тан, ко­торый был стар­ше нас обо­их.
Я не знал еще, как да­леко уда­лось им пе­ред­ви­нуть гра­ницу жиз­ни, но по­нимал, что воз­раст Ре­мера на­вер­ня­ка был ис­клю­читель­ным; он мог быть пос­ледним или од­ним из пос­ледних лю­дей сво­его по­коле­ния. «Ес­ли бы я не по­летел, я был бы мертв уже!» – по­дума­лось мне, и вдруг впер­вые пе­редо мной об­на­жилась вто­рая, не­ожи­дан­ная сто­рона это­го по­лета, он пред­стал пе­редо мной как хит­рость, как бес­че­ловеч­ный об­ман по от­но­шению к дру­гим. Я шел сам не зная ку­да, вок­руг шу­мела тол­па, по­ток иду­щих ув­ле­кал и тол­кал ме­ня – и вне­зап­но я ос­та­новил­ся, слов­но прос­нувшись.
Вок­руг ца­рил не­опи­су­емый ха­ос; в соп­ро­вож­де­нии бес­связ­ных кри­ков, под зву­ки му­зыки зал­па­ми взле­тали в не­бо фей­ер­верки, по­висая в вы­шине раз­ноцвет­ны­ми бу­кета­ми; пы­ла­ющие ша­ры осы­пались на кро­ны сто­яв­ших вок­руг де­ревь­ев; все это то и де­ло пе­рек­ры­валось мно­гого­лосым ог­лу­шитель­ным кри­ком и хо­хотом, ка­залось, сов­сем ря­дом на­ходят­ся аме­рикан­ские го­ры, но нап­расно я ис­кал их гла­зами. В глу­бине пар­ка воз­вы­шал­ся вы­сокий дом с ба­шен­ка­ми и кре­пос­тны­ми сте­нами, слов­но пе­рене­сен­ный из сред­не­вековья ук­реплен­ный за­мок; хо­лод­ные язы­ки не­оно­вого пла­мени, ли­жущие его кры­шу, еже­минут­но скла­дыва­лись в сло­ва ДВО­РЕЦ МЕР­ЛИ­НА. Тол­па, при­нес­шая ме­ня сю­да, нап­равля­лась к пур­пурной по­рази­тель­ной с ви­ду сте­не па­виль­она; она пред­став­ля­ла со­бой как бы че­лове­чес­кое ли­цо; ок­на слу­жили пы­ла­ющи­ми гла­зами, а ог­ромная, зу­бас­тая, пе­реко­шен­ная пасть две­рей каж­дый раз от­кры­валась, что­бы под ве­селый смех и го­мон тол­пы пог­ло­тить оче­ред­ную пор­цию лю­дей; каж­дый раз она прог­ла­тыва­ла оди­нако­вое ко­личес­тво – шесть че­ловек. Сна­чала я ре­шил бы­ло выб­рать­ся из тол­пы, ото­шел в сто­рон­ку, но это бы­ло сов­сем не­лег­ко; к то­му же ид­ти бы­ло не­куда, и мне по­дума­лось, что из всех воз­можных спо­собов убить ос­та­ток ве­чера этот, не­из­вес­тный, вряд ли ока­жет­ся на­ихуд­шим. Оди­ночек вро­де ме­ня здесь поч­ти не бы­ло – пре­об­ла­дали па­роч­ки, пар­ни и дев­чонки, жен­щи­ны и муж­чи­ны, их рас­став­ля­ли по двое, и, ког­да приш­ла моя оче­редь ныр­нуть в бе­лос­нежный блеск ог­ромных зу­бов и раз­вер­стый мрач­ный пур­пур та­инс­твен­ной глот­ки, я ока­зал­ся в не­лов­ком по­ложе­нии, не зная, мож­но ли мне при­со­еди­нить­ся к уже об­ра­зовав­шей­ся шес­терке. В пос­леднюю ми­нуту ме­ня вы­ручи­ла жен­щи­на, сто­яв­шая с мо­лодым, чер­но­воло­сым че­лове­ком, оде­тым, по­жалуй, экс­тра­ваган­тнее ос­таль­ных; она схва­тила ме­ня за ру­ку и бес­це­ремон­но по­тащи­ла за со­бой.
Сде­лалось поч­ти сов­сем тем­но. Я ощу­щал теп­лую, силь­ную ру­ку нез­на­ком­ки. Пол поп­лыл, ста­ло свет­лее, и мы очу­тились в прос­торном гро­те. Нес­коль­ко ша­гов приш­лось прой­ти в го­ру, по ка­мен­ной осы­пи, меж­ду пот­рескав­ши­мися ка­мен­ны­ми стол­ба­ми. Нез­на­ком­ка от­пусти­ла мою ру­ку – и мы по оче­реди нак­ло­нились, про­ходя под низ­ки­ми сво­дами пе­щеры.
Хоть я и при­гото­вил­ся к не­ожи­дан­ностям, но был изум­лен не на шут­ку. Мы ока­зались на ши­роком пес­ча­ном бе­регу ог­ромной ре­ки, под па­лящи­ми лу­чами тро­пичес­ко­го сол­нца. На про­тиво­полож­ном, да­леком бе­регу к ре­ке вплот­ную под­сту­пали джун­гли.
В не­под­вижных за­тонах за­мер­ли лод­ки – точ­нее, пи­роги, вы­дол­блен­ные из дре­вес­ных ство­лов; на фо­не бу­ро-зе­лено­го по­тока, ле­ниво ка­тив­ше­го за ни­ми, зас­ты­ли в ве­личес­твен­ных по­зах ог­ромные нег­ры, об­на­жен­ные, лос­ня­щи­еся от мас­ла, пок­ры­тые из­вес­тко­во-бе­лой та­ту­иров­кой; каж­дый опи­рал­ся ло­пато­об­разным вес­лом о борт лод­ки.
Од­на уже пе­репол­ненная пи­рога как раз от­плы­вала; чер­но­кожая ко­ман­да уда­рами ве­сел и прон­зи­тель­ны­ми воп­ля­ми раз­го­няла на­поло­вину скры­тых в иле, по­хожих на суч­ко­ватые ко­лоды кро­коди­лов, те по­вора­чива­лись и, бес­силь­но щел­кая зу­бас­ты­ми че­люс­тя­ми, спол­за­ли в глу­бокую во­ду. Нас, спус­кавших­ся по кру­тому бе­регу, бы­ло се­меро; пер­вая чет­верка за­няла мес­та в сле­ду­ющей лод­ке, нег­ры упер­ли вес­ла в об­ры­вис­тый бе­рег и с за­мет­ным уси­ли­ем от­тол­кну­ли не­надеж­ный ко­раб­лик, так что его да­же раз­верну­ло; я нем­но­го от­стал, со мной бы­ла уже толь­ко па­ра, ко­торой я был обя­зан сво­им ре­шени­ем и пред­сто­яв­шей про­гул­кой. По­каза­лась вто­рая лод­ка, мет­ров де­сяти дли­ной. Чер­ные греб­цы ок­ликну­ли нас и, пре­одо­левая те­чение, ис­кусно при­чали­ли к бе­регу. Мы прыг­ну­ли один за дру­гим в вет­хое су­деныш­ко, под­няв пыль, пах­ну­щую тле­ющим де­ревом. Мо­лодой че­ловек в фан­тасти­чес­ком на­ряде, изоб­ра­жав­шем тиг­ри­ную шку­ру – вер­хняя по­лови­на го­ловы хищ­ни­ка, сви­са­ющая на спи­ну, мог­ла, ве­ро­ят­но, слу­жить ка­пюшо­ном, – по­мог сесть сво­ей спут­ни­це. Я за­нял мес­то нап­ро­тив, и вот мы уже плы­вем, и у ме­ня уже не бы­ло ни­какой уве­рен­ности в том, что нес­коль­ко ми­нут на­зад я еще на­ходил­ся в пар­ке, во мра­ке но­чи. Ог­ромный негр, сто­яв­ший на ос­тром но­су лод­ки, вре­мя от вре­мени из­да­вал ди­кий крик, два ря­да свер­ка­ющих спин скло­нялись, вес­ла рез­ко и стре­митель­но вхо­дили в во­ду. И вот, на­конец, лод­ка вош­ла в глав­ное рус­ло.
Я чувс­тво­вал тя­желый го­рячий за­пах во­ды, ти­ны, гни­ющей зе­лени, проп­лы­вав­шей ря­дом, за бор­та­ми, ко­торые воз­вы­шались над во­дой не бо­лее чем на ла­донь. Бе­рег уда­лял­ся. Мы плы­ли ми­мо се­ро-зе­леных, слов­но вы­горев­ших за­рос­лей кус­тарни­ка, с пес­ча­ных, рас­ка­лен­ных сол­нцем от­ме­лей иног­да плю­хались в во­ду, по­доб­но ожив­шим ство­лам, кро­коди­лы, один до­воль­но дол­го плыл за кор­мой, сна­чала под­ни­мая свою про­дол­го­ватую го­лову над во­дой, по­том во­да на­чала за­ливать его вы­тара­щен­ные гла­за, и вот уже один толь­ко нос, тем­ный, как реч­ной го­лыш, то­роп­ли­во раз­ре­за­ет бу­рую во­ду. Из-за мер­но сги­бав­шихся спин греб­цов иног­да мож­но бы­ло уви­деть вски­пав­шие бу­руны – ре­ка об­хо­дила за­топ­ленные пре­пятс­твия, – тог­да негр, сто­яв­ший на но­су, из­да­вал иной, хрип­лый звук, вес­ла с од­ной сто­роны на­чина­ли бить ча­ще, и лод­ка по­вора­чива­ла; я не уло­вил той ми­нуты, ког­да глу­хие, груд­ные вос­кли­цания нег­ров на­чали сла­гать­ся в не­выра­зимо тос­кли­вую, все вре­мя пов­то­ря­ющу­юся пес­ню, что-то вро­де гнев­но­го кри­ка, пе­рерас­та­юще­го в жа­лобу, ко­торую за­вер­шал друж­ный всплеск рас­се­чен­ной вес­ла­ми во­ды.
Так мы плы­ли по ог­ромной ре­ке, сре­ди се­ро-зе­леной сте­пи, слов­но дей­стви­тель­но пе­рене­сен­ные в сер­дце Аф­ри­ки. Сте­на джун­глей уш­ла да­леко и ис­чезла за рас­ка­лен­ной сте­ной зной­но­го воз­ду­ха, чер­ный ру­левой ус­ко­рял темп. Вда­ли в сте­пи пас­лись ан­ти­лопы, один раз в об­ла­ках пы­ли тя­желой мед­ленной рысью прош­ло ста­до жи­рафов.
Вне­зап­но я по­чувс­тво­вал на се­бе взгляд си­дев­шей нап­ро­тив жен­щи­ны и пос­мотрел на нее.
Ее кра­сота по­рази­ла ме­ня. Еще рань­ше я за­метил, что она кра­сива, но мысль эта бы­ла ми­молет­на, и я тут же за­был об этом. Те­перь она бы­ла слиш­ком близ­ко, что­бы не за­метить то­го, что она бы­ла не прос­то кра­сива, она бы­ла прек­расна. Тем­ные, с мед­ным от­ли­вом во­лосы, бе­лос­нежное, не­изъ­яс­ни­мо спо­кой­ное ли­цо и не­под­вижные тем­ные гу­бы. Она оча­рова­ла ме­ня. Не как жен­щи­на – ско­рее как эта зас­тывшая под сол­нцем бес­край­няя степь. Ее кра­сота бы­ла имен­но тем со­вер­шенс­твом, ко­торо­го я всег­да нем­но­го по­ба­ивал­ся. Мо­жет быть, от­то­го, что я слиш­ком ма­ло про­жил на Зем­ле и слиш­ком мно­го ду­мал о ней, во вся­ком слу­чае, пе­редо мной бы­ла од­на из тех жен­щин, ко­торые ка­жут­ся слеп­ленны­ми из иной гли­ны, чем прос­тые смер­тные, хо­тя это толь­ко кра­сивая ложь, все­го лишь оп­ре­делен­ная кон­фи­гура­ция ли­ца, – ко кто об этом ду­ма­ет, ког­да смот­рит? Она улыб­ну­лась од­ни­ми гла­зами, ее гу­бы сох­ра­няли вы­раже­ние през­ри­тель­но­го рав­но­душия. Это от­но­силось не ко мне, ско­рее к ее собс­твен­ным мыс­лям. Ее спут­ник си­дел на скамье, зак­ли­нен­ной в вы­дол­блен­ном уг­лубле­нии ство­ла, ле­вая ру­ка без­воль­но сви­сала че­рез борт, так что кон­чи­ки паль­цев пог­ру­жены бы­ли в во­ду, но он не смот­рел ни на во­ду, ни на про­ходя­щую ми­мо па­нора­му ди­кой аф­ри­кан­ской сте­пи. Он прос­то си­дел, как си­дят в при­ем­ной зуб­но­го вра­ча, раз нав­сегда пре­сыщен­ный и рав­но­душ­ный.
Пе­ред на­ми по­яви­лись рас­сы­пан­ные по всей по­вер­хнос­ти ре­ки се­рые кам­ни. Ру­левой за­вопил, как буд­то вык­ри­кивал зак­ли­нания, уди­витель­но силь­ным, прон­зи­тель­ным го­лосом. Нег­ры ярос­тно ра­бота­ли вес­ла­ми, и лод­ка пом­ча­лась ми­мо этих кам­ней, ока­зав­шихся ны­ря­ющи­ми бе­гемо­тами; ста­до тол­сто­кожих ос­та­лось по­зади. Но сквозь рит­мичный плеск ве­сел, сквозь хрип­лую, тя­желую пес­ню греб­цов пос­лы­шал­ся иду­щий не­из­вес­тно от­ку­да глу­хой шум. Да­леко впе­реди, там, где ре­ка ис­че­зала сре­ди все бо­лее кру­тых бе­регов, по­яви­лись две нак­ло­нив­ши­еся друг к дру­гу ги­гант­ские дро­жащие ра­дуги.
– Are! Ан­наи! Ан­наи! Агее!! – ру­левой ры­чал, как обе­зумев­ший. Нег­ры за­час­ти­ли вес­ла­ми, лод­ка по­нес­лась, как на крыль­ях, жен­щи­на про­тяну­ла ру­ку и, не гля­дя, на­чала ис­кать ла­донь сво­его спут­ни­ка.
Ру­левой виз­жал. Пи­рога шла с по­рази­тель­ной ско­ростью. Нос зад­рался, мы сколь­зну­ли с хреб­та ог­ромной, слов­но зас­тывшей, вол­ны, и из-за спин скло­нив­шихся в су­мас­шедшем тем­пе греб­цов я уви­дел гро­мад­ный реч­ной во­дово­рот: вне­зап­но по­тем­невшая во­да ва­лилась в во­рота скал. По­ток раз­два­ивал­ся, нас нес­ло впра­во, где во­да вски­пала бе­лыми от пе­ны гор­ба­ми, а ле­вый ру­кав ре­ки ис­че­зал, как об­ре­зан­ный, и толь­ко чу­довищ­ный гро­хот и стол­бы во­дяной пы­ли го­вори­ли о том, что там во­допад. Мы обош­ли его, вой­дя в пра­вый ру­кав, но и тут бы­ло нес­по­кой­но. Пи­рога, как не­объ­ез­женный конь, бе­шено пры­гала сре­ди чер­ных скал, над ко­торы­ми сто­яла сте­на ры­чащей пе­ны, бе­рега сбли­жались. Нег­ры на пра­вом бор­ту из­влек­ли вес­ла из во­ды, упер­лись грудью в их ту­пые ру­ко­ят­ки, и ужас­ным тол­чком, си­лу ко­торо­го мож­но бы­ло по­нять по то­му зву­ку, что выр­вался из гру­ди греб­цов, пи­рога от­прыг­ну­ла от ска­лы и по­пала в глав­ное те­чение. Нос взмет­нулся вверх, сто­яв­ший на нем ру­левой чу­дом удер­жал рав­но­весие, ме­ня проб­рал мо­роз при ви­де взви­вав­шихся из-за ка­мен­ных глыб вод­ных вих­рей; пи­рога, под­ра­гивая, как пру­жина, по­лете­ла вниз. Спуск был су­мас­шедший, по обе­им сто­ронам про­носи­лись чер­ные ска­лы, увен­чанные раз­ве­ва­ющи­мися гри­вами пе­ны, пи­рога еще и еще раз от­тол­кну­лась от них и, как стре­ла, пу­щен­ная по бе­лой пе­не, вош­ла в са­мую быс­три­ну. Я под­нял гла­за и уви­дел вы­соко над со­бой рас­то­пырен­ные кро­ны си­комор; сре­ди ве­ток рез­ви­лись ма­лень­кие обезь­ян­ки. Тол­чок был та­кой мощ­ный, что мне приш­лось схва­тить­ся за борт; нас швыр­ну­ло, и под гро­хот во­ды, за­чер­пнув обе­ими бор­та­ми, так что мгно­вен­но все про­мок­ли до нит­ки, мы пош­ли еще кру­че – это уже бы­ло па­дение. Бе­рего­вые ска­лы уле­тали ввысь, слов­но урод­ли­вые ка­мен­ные пти­цы с пен­ной ото­роч­кой у кон­цов ос­трых крыль­ев. Гро­хот, гро­хот! Вып­ря­мив­ши­еся си­лу­эты греб­цов на фо­не не­ба – буд­то стра­жи ка­тас­тро­фы. Мы ле­тели пря­мо на скаль­ный столб, раз­де­ляв­ший тес­ни­ну над­вое, впе­реди вски­пал чер­ный во­дово­рот, мы ле­тели на ска­лу, я ус­лы­шал крик жен­щи­ны.
Нег­ры бо­ролись ярос­тно, от­ча­ян­но, ру­левой вски­нул ру­ки, я ви­дел от­кры­тый в кри­ке рот, но не слы­шал го­лоса. Пи­рога шла на­ис­кось, ос­та­нав­ли­ва­ясь на мгно­вение, по­том, слов­но и не бы­ло ярос­тных взма­хов ве­сел, по­вер­ну­лась и пош­ла кор­мой впе­ред, все быс­трее и быс­трее.
В мгно­вение ока обе ше­рен­ги нег­ров ис­чезли, бро­сив вес­ла: они, не раз­ду­мывая, прыг­ну­ли в во­ду по обе сто­роны пи­роги. Ру­левой пос­ледним от­ва­жил­ся на смер­тель­ный пры­жок.
Жен­щи­на еще раз вскрик­ну­ла; ее спут­ник упер­ся но­гами в про­тиво­полож­ный борт, она при­жалась к не­му; я смот­рел в нас­то­ящем вос­торге на не­видан­ную кар­ти­ну об­ва­лива­ющих­ся во­дяных гор, гре­мящих ра­дуг; лод­ка уда­рилась обо что-то; крик, прон­зи­тель­ный крик…
По­перек мча­щей­ся вниз нап­ро­лом во­ды, уно­сив­шей нас, над са­мой ее по­вер­хностью ле­жал ствол, лес­ной ве­ликан, сва­лив­ший­ся свер­ху и об­ра­зовав­ший неч­то вро­де мос­ти­ка. Мои спут­ни­ки упа­ли на дно лод­ки. Я ко­лебал­ся – сде­лать ли мне то же са­мое. Я знал, что все это: нег­ры, по­ток, аф­ри­кан­ский во­допад – лишь не­обык­но­вен­ная ил­лю­зия, но си­деть не­под­вижно, ког­да нос лод­ки уже сколь­знул под за­литый во­дой смо­лис­тый ствол ог­ромно­го де­рева, бы­ло вы­ше мо­их сил. Я мол­ни­енос­но упал, но од­новре­мен­но вы­тянул ру­ку, и она прош­ла сквозь ствол, не кос­нувшись его, я не по­чувс­тво­вал ни­чего, как и ожи­дал, и, нес­мотря на это, впе­чат­ле­ние, буд­то мы чу­дом из­бегли ка­тас­тро­фы, бы­ло пол­ным.
Но это еще не был ко­нец; на сле­ду­ющем греб­не пи­рога вста­ла ды­бом, ги­гант­ская вол­на об­ру­шилась на нас, по­вер­ну­ла, и нес­коль­ко мгно­вений лод­ка шла по ад­ско­му кру­гу, ме­тя в са­мый центр во­дово­рота. Ес­ли жен­щи­на и кри­чала, я это­го не слы­шал, я не ус­лы­шал бы ни­чего; треск, гро­хот ло­ма­ющих­ся бор­тов я по­чувс­тво­вал те­лом, уши бы­ли слов­но зат­кну­ты ре­вом во­допа­да, пи­рога, с не­чело­вечес­кой си­лой под­бро­шен­ная вверх, зак­ли­нилась меж­ду скал. Те двое вып­рыгну­ли на за­лива­емую пе­ной ска­лу, вска­раб­ка­лись вверх, я за ни­ми.
Мы очу­тились на об­ломке ска­лы, пос­ре­ди двух ру­кавов по­болев­шей ки­пящей во­ды. Пра­вый бе­рег был до­воль­но да­леко, к ле­вому бы­ло пе­реб­ро­шено неч­то вро­де воз­душно­го мос­ти­ка, пря­мо над вол­на­ми, об­ру­шивав­ши­мися в без­дну дь­яволь­ско­го кот­ла. В воз­ду­хе сто­яла ле­дяная из­мо­рось во­дяных брызг, этот то­нень­кий мос­тик ви­сел над сте­ной ре­ва, сколь­зкий от вла­ги, ли­шен­ный по­руч­ней; нуж­но бы­ло, ста­вя но­ги на зам­ше­лые дос­ки так и хо­див­шие в пе­реп­ле­тени­ях ка­натов, прой­ти нес­коль­ко ша­гов, от­де­ляв­ших от бе­рега. Те двое опус­ти­лись на ко­лени и как буд­то пре­пира­лись, ко­му ид­ти впе­ред. Я, ра­зуме­ет­ся, ни­чего не слы­шал. Воз­дух слов­но зат­вердел от неп­ре­рыв­но­го гро­хота. На­конец мо­лодой че­ловек встал и что-то ска­зал мне, ука­зывая вниз. Я уви­дел пи­рогу, ее отор­ванная кор­ма в эту ми­нуту за­тан­це­вала на во­де и, вра­ща­ясь все быс­трее, ис­чезла, за­тяну­тая вих­рем.
Мо­лод­чик в тиг­ро­вой шку­ре был те­перь нес­коль­ко ме­нее рав­но­душ­ным и сон­ным, чем в на­чале пу­тешес­твия, за­то ка­зал­ся ра­зоз­ленным, как буд­то по­пал сю­да про­тив собс­твен­ной во­ли. Он схва­тил жен­щи­ну за ру­ки, и мне по­каза­лось, что он обе­зумел, по­тому что он яв­но стал­ки­вал ее в ре­вущую про­пасть. Жен­щи­на что-то ска­зала ему, я ви­дел воз­му­щение, блес­нувшее в ее гла­зах. Я по­ложил ру­ки им на пле­чи, да­вая знак, чтоб они ме­ня про­пус­ти­ли, и шаг­нул на мос­тик. Он рас­ка­чивал­ся и тан­це­вал, я шел не очень быс­тро, что­бы не по­терять рав­но­весия, раз-дру­гой за­качал­ся пос­ре­дине, вне­зап­но дос­ка по­до мной зад­ро­жала так, что я чуть не упал: это жен­щи­на, не до­жида­ясь, по­ка я прой­ду, сту­пила на нее; бо­ясь, что она упа­дет, я рез­ко прыг­нул впе­ред, при­зем­лился на са­мом кра­еш­ке ска­лы и тот­час обер­нулся.
Жен­щи­на не прош­ла – она от­сту­пила. Мо­лодой че­ловек взо­шел пер­вым и те­перь дер­жал ее за ру­ку; эта дро­жащая про­цес­сия дви­галась на фо­не не­веро­ят­ных чер­но-бе­лых во­дяных за­вес, соз­данных во­допа­дом. Юно­ша был уже ря­дом со мной, я про­тянул ему ру­ку; в ту же ми­нуту жен­щи­на от­сту­пила, я дер­нул его так, что ско­рее выр­вал бы его ру­ку, чем дал ему упасть, от рыв­ка он про­летел мет­ра два и при­зем­лился сза­ди ме­ня, на ко­лени, но жен­щи­на не удер­жа­лась.
Она еще не кос­ну­лась во­ды, ког­да я прыг­нул но­гами впе­ред, це­лясь так, что­бы вой­ти в вол­ну на­ис­ко­сок, меж­ду бе­регом и бли­жай­шей ска­лой. Над всем этим я раз­ду­мывал по­том, на до­суге. Собс­твен­но го­воря, я знал, что во­допад и воз­душный мос­тик – это ил­лю­зия, до­каза­тель­ством это­го слу­жил и гот ствол, сквозь ко­торый на­вылет прош­ла моя ру­ка. И все-та­ки я прыг­нул так, слов­но она дей­стви­тель­но мог­ла по­гиб­нуть, и да­же, пом­ню, со­вер­шенно ин­стинктив­но при­гото­вил­ся к ле­дяно­му уда­ру во­ды, брыз­ги ко­торой все вре­мя сы­пались на на­ши ли­ца и одеж­ду.
Но я ни­чего не ощу­тил, кро­ме силь­но­го ду­нове­ния вет­ра, и вне­зап­но при­зем­лился в прос­торном за­ле еще на слег­ка сог­ну­тых но­гах, как буд­то пры­гал с вы­соты ка­кого-ни­будь мет­ра, не боль­ше. Раз­дался друж­ный смех.
Я сто­ял на мяг­ком по­лу из плас­ти­ка, вок­руг тол­пи­лись лю­ди, одеж­да у не­кото­рых еще не про­сох­ла, гла­за об­ра­щены бы­ли на­верх, все по­каты­вались со сме­ху.
Я прос­ле­дил за их взгля­дом – это бы­ла ка­кая-то чер­товщи­на.
Ни сле­да во­допа­да, скал, аф­ри­кан­ско­го не­ба – я ви­дел блес­тя­щую кры­шу, а под ней – под­плы­ва­ющую в эту ми­нуту пи­рогу, собс­твен­но, не пи­рогу, а сво­еоб­разную де­кора­цию, на­поми­нав­шую лод­ку толь­ко свер­ху и сбо­ку; под дном бы­ла встро­ена ка­кая-то ме­тал­ли­чес­кая конс­трук­ция. В пи­роге ле­жало нав­зничь чет­ве­ро лю­дей, вок­руг них не бы­ло ни­чего: ни греб­цов-нег­ров, ни скал, ни ре­ки, толь­ко из­редка из от­кры­тых труб брыз­га­ли тон­кие струи во­ды. Нем­но­го даль­ше, как а­эрос­тат на при­вязи, не под­держи­ва­емый ни­чем, по­качи­вал­ся тот ска­лис­тый обе­лиск, на ко­тором за­кон­чи­лось на­ше пу­тешес­твие. От не­го вел мос­тик к ка­мен­но­му выс­ту­пу в ме­тал­ли­чес­кой сте­ле. Чуть вы­ше вид­не­лась лес­тни­ца с по­руч­ня­ми и дверь. И это все. Пи­рога с людь­ми дер­га­лась, под­ни­малась, па­дала вне­зап­но, и все это со­вер­шенно бес­шумно, слы­шались толь­ко взры­вы сме­ха, соп­ро­вож­давшие оче­ред­ные эта­пы спус­ка по не­сущес­тву­юще­му во­допа­ду. Спус­тя мгно­вение пи­рога уда­рилась о ска­лу, лю­ди выс­ко­чили из нее, ос­та­нови­лись пе­ред мос­ти­ком…
С мо­мен­та мо­его прыж­ка прош­ло, мо­жет, се­кунд двад­цать. Я по­ис­кал гла­зами жен­щи­ну. Она взгля­нула на ме­ня. Я по­чувс­тво­вал се­бя глу­пова­то. Я не знал, сле­ду­ет ли мне к ней по­дой­ти. Но соб­равши­еся как раз на­чали вы­ходить, и спус­тя ми­нуту мы ока­зались ря­дом.
– Веч­но од­но и то же, – ска­зала она, – веч­но я па­даю!
Ночь, парк, бен­галь­ские ог­ни, зву­ки му­зыки ка­зались не сов­сем ре­аль­ны­ми. Мы вы­ходи­ли в тол­пе лю­дей, воз­бужден­ных не­дав­ни­ми пе­режи­вани­ями; я уви­дел спут­ни­ка жен­щи­ны – он про­тал­ки­вал­ся к ней. Он сно­ва был сон­ный, как рань­ше. Ме­ня он, ка­залось, во­об­ще не за­мечал.
– Идем к Мер­ли­ну, – ска­зала жен­щи­на так гром­ко, что я ус­лы­шал.
Я не со­бирал­ся под­слу­шивать, но в но­вой вол­не вы­ходя­щих ста­ло тес­нее. Я все еще сто­ял ря­дом с ни­ми.
– Это по­ходит на бегс­тво, – ска­зала она ус­ме­ха­ясь, – на­де­юсь, ты не бо­ишь­ся чар?
Она об­ра­щалась к не­му, но смот­ре­ла на ме­ня. Ко­неч­но, я мог бы про­тол­кать­ся сквозь тол­пу и отой­ти в сто­рону, но, как всег­да в по­доб­ных слу­ча­ях, я боль­ше все­го бо­ял­ся по­казать­ся смеш­ным. А чуть по­годя, ког­да по­реде­ла тол­па, и сно­ва ста­ло сво­бод­нее, и ок­ру­жав­шие ме­ня лю­ди то­же ре­шили по­сетить дво­рец Мер­ли­на, а по­ток раз­де­лил нас, мною вдруг ов­ла­дели сом­не­ния, не по­чуди­лось ли мне все это.
Мы прод­ви­гались шаг за ша­гом. На га­зонах, тре­пеща язы­ками пла­мени, сто­яли смо­ляные ча­ны, в их блес­ке из мра­ка прос­ту­пали кру­тые кир­пичные бас­ти­оны. Мы прош­ли по мос­ту над рвом, под ос­ка­лен­ны­ми зубь­ями ре­шет­ки и вош­ли в по­лум­рак и прох­ла­ду ка­мен­но­го за­ла, из не­го на­верх ве­ла кру­тая лес­тни­ца, гу­дев­шая от­зву­ками ша­гов. Но в кру­то сво­рачи­ва­ющем ко­ридо­ре на­вер­ху лю­дей бы­ло уже мень­ше. Ко­ридор вел во внут­реннюю га­лерею, от­ку­да от­кры­вал­ся вид во двор, где ка­кой-то сброд, вер­хом на ко­нях под чеп­ра­ками, орал и го­нял­ся за чер­ным стра­шили­щем; я шел не­реши­тель­но, не­ведо­мо ку­да, ок­ру­жен­ный од­ни­ми и те­ми же людь­ми, ко­торых на­чал уже раз­ли­чать. Где-то сре­ди ко­лонн мель­кну­ли жен­щи­на и ее спут­ник. В ни­шах стен сто­яли пус­тые дос­пе­хи. В глу­бине от­кры­валась око­ван­ная мед­ны­ми лис­та­ми дверь ис­по­лин­ских раз­ме­ров; мы вош­ли в ком­на­ту, оби­тую крас­ной тканью, ос­ве­щен­ную фа­кела­ми, смо­лис­тый дым ко­торых ще­котал ноз­дри. За сто­лами браж­ни­чала крик­ли­вая ва­тага не то пи­ратов, не то странс­тву­ющих ры­царей; на вер­те­лах, об­ли­зыва­емых ог­нем, по­вора­чива­лись гро­мад­ные кус­ки мя­са; баг­ро­вый от­свет пля­сал по блес­тя­щим от по­та ли­цам, об­гла­дыва­емые кос­ти тре­щали на зу­бах пи­ру­ющих рат­ни­ков, вре­мена­ми, вста­вая из-за сто­ла, они про­ходи­ли воз­ле нас. В сле­ду­ющем за­ле нес­коль­ко ве­лика­нов иг­ра­ли в кег­ли, вмес­то ша­ров го­няя че­репа; все это вмес­те по­каза­лось мне на­ив­ным, де­шевым; я ос­та­новил­ся воз­ле иг­ра­ющих, ко­торые бы­ли при­мер­но мо­его рос­та, как вдруг кто-то сза­ди на­летел на ме­ня и вскрик­нул от изум­ле­ния. Я по­вер­нулся и уви­дел ши­роко от­кры­тые гла­за ка­кого-то юно­ши. Он про­бор­мо­тал из­ви­нение и быс­тро ото­шел, глу­пова­то ус­ме­ха­ясь; толь­ко взгляд жен­щи­ны, из-за ко­торой я при­тащил­ся во дво­рец этих де­шевых чу­дес, объ­яс­нил мне, что про­изош­ло: па­рень при­нял ме­ня за од­но­го из приз­рачных учас­тни­ков пи­руш­ки.
Сам Мер­лин встре­тил нас в от­дель­ном кры­ле двор­ца, ок­ру­жен­ный людь­ми в мас­ках, ко­торые мол­ча­ливо ас­систи­рова­ли ему. Но мне все это уже из­рядно на­до­ело, и я рав­но­душ­но взи­рал на то, как он де­монс­три­ровал свое ча­родей­ское ис­кусс­тво. Зре­лище быс­тро за­кон­чи­лось; при­сутс­тву­ющие уже на­чали рас­хо­дить­ся, ког­да се­дово­лосый ве­личес­твен­ный Мер­лин прег­ра­дил нам путь и мол­ча ука­зал на про­тиво­полож­ную, оби­тую чер­ным сук­ном дверь. Он приг­ла­сил ту­да толь­ко нас тро­их. Сам он не во­шел внутрь. Мы очу­тились в не­боль­шой, но очень вы­сокой ком­на­те, с зер­ка­лом во всю сте­ну – от по­тол­ка до вы­ложен­но­го из чер­ных и бе­лых плит по­ла. Соз­да­валось впе­чат­ле­ние, что в уве­личен­ной вдвое ком­на­те на­ходят­ся шесть че­ловек, шесть фи­гур на ка­мен­ной шах­матной дос­ке.
Ме­бели не бы­ло ни­какой – ни­чего, кро­ме вы­сокой але­бас­тро­вой ур­ны с бу­кетом цве­тов, по­ходив­ших на ор­хи­деи, толь­ко с очень боль­ши­ми бу­тона­ми. Каж­дый цве­ток был ино­го цве­та. Мы ос­та­нови­лись про­тив зер­ка­ла.
Вне­зап­но мое от­ра­жение пос­мотре­ло на ме­ня. Это дви­жение не бы­ло зер­каль­ным пов­то­рени­ем мо­его. Я не ше­вель­нул­ся, а тот, в зер­ка­ле, ог­ромный, пле­чис­тый, мед­ленно пос­мотрел сна­чала на тем­но­воло­сую жен­щи­ну, по­том на ее спут­ни­ка. Все мы сто­яли не­под­вижно, и толь­ко от­ра­жения, став­шие ка­ким-то не­понят­ным об­ра­зом са­мос­то­ятель­ны­ми, ожи­ли и, ра­зыг­ра­ли меж­ду со­бой мол­ча­ливую сце­ну.
Мо­лодой че­ловек в зер­ка­ле по­дошел к жен­щи­не, пос­мотрел ей в гла­за, она от­ри­цатель­но кач­ну­ла го­ловой. По­том взя­ла из бе­лой ва­зы цве­ты и, пе­реб­рав их в паль­цах, выб­ра­ла три – бе­лый, жел­тый и чер­ный. Бе­лый про­тяну­ла ему, а с дву­мя ос­тавши­мися по­дош­ла ко мне. Ко мне – в зер­ка­ле. Про­тяну­ла оба цвет­ка. Я взял чер­ный. Тог­да она вер­ну­лась на преж­нее мес­то, и все мы там, в от­ра­жен­ной ком­на­те, зас­ты­ли точ­но в та­ком же по­ложе­нии, в ка­ком на­ходи­лись в дей­стви­тель­нос­ти. Как толь­ко это про­изош­ло, цве­ты ис­чезли из рук на­ших двой­ни­ков, и это бы­ло уже обыч­ное, точ­но пов­то­ря­ющее все дви­жения, зер­каль­ное от­ра­жение.
Дверь в про­тиво­полож­ной сте­не от­во­рилась; по вин­то­вой лес­тни­це мы спус­ти­лись вниз. Ко­лон­ны, бал­кончи­ки, сво­ды не­замет­но пе­реш­ли в бе­лос­нежные и се­реб­ря­ные плас­ти­ковые ко­ридо­ры. Мы про­дол­жа­ли ид­ти, ни­чего не го­воря, не то по­рознь, не то вмес­те; эта си­ту­ация все бо­лее тя­готи­ла ме­ня, но что мож­но бы­ло по­делать? На­чать сак­ра­мен­таль­ную, в тра­дици­ях прош­ло­го ве­ка, це­ремо­нию зна­комс­тва?
Приг­лу­шен­ные зву­ки ор­кес­тра. Мы слов­но по­пали за ку­лисы не­види­мой сце­ны, в глу­бине нес­коль­ко сто­ликов с отод­ви­нуты­ми крес­ла­ми, жен­щи­на ос­та­нови­лась и спро­сила спут­ни­ка:
– Ты не пой­дешь по­тан­це­вать?
– Не хо­чет­ся, – от­ве­тил он. Я в пер­вый раз за все вре­мя ус­лы­шал его го­лос.
Он был кра­сив и в то же вре­мя про­ник­нут без­во­ли­ем, не­понят­ной ленью, как буд­то это­го че­лове­ка нич­то на бе­лом све­те не ин­те­ресо­вало. У не­го был прек­расный, поч­ти де­вичий рот. Он взгля­нул на ме­ня. По­том на нее. Сто­ял, смот­рел и мол­чал.
– Ну, тог­да иди, ес­ли хо­чешь… – ска­зала она. Он раз­дви­нул порть­еру, слу­жив­шую од­ной из стел, и вы­шел. Я шаг­нул за ним.
– Прос­ти­те! – ус­лы­шал я сза­ди. Я ос­та­новил­ся. За за­наве­сом раз­да­лись ап­ло­дис­менты.
– При­сядем на ми­нут­ку?
Я мол­ча сел. В про­филь она бы­ла ве­лико­леп­на.
– Я А­эн А­энис.
– Эл Брегг.
Она ка­залась удив­ленной. Не мо­им име­нем. Оно ей ни­чего не го­вори­ло. Ско­рее все­го тем, что я так рав­но­душ­но вос­при­нял ее имя. Те­перь я мог прис­мотреть­ся к ней вбли­зи. Ее кра­сота бы­ла со­вер­шенной и бес­по­щад­ной. И спо­кой­ная влас­тная неб­режность дви­жений то­же. Ро­зово-се­рое, боль­ше се­рое, чем ро­зовое, платье соз­да­вало фон, на ко­тором еще ос­ле­питель­ней бе­лели ли­цо и ру­ки.
– Я вам не нрав­люсь? – спо­кой­но спро­сила она. Те­перь уже приш­ла моя оче­редь удив­лять­ся.
– Я вас не знаю.
– Я Ам­маи – из «Нас­то­ящих».
– Что это за «Нас­то­ящие»?
Ее взгляд с лю­бопытс­твом сколь­знул по мне.
– Вы не ви­дели «Нас­то­ящих»?
– Я да­же не знаю, что это та­кое.
– От­ку­да вы здесь взя­лись?
– При­шел из оте­ля.
– Ах, вот как, из оте­ля?.. – в ее го­лосе чувс­тво­валась яв­ная иро­ния. – А мож­но уз­нать, где вы бы­ли до то­го, как по­пали в отель.
– Мож­но. Фо­маль­га­ут.
– Что это та­кое?
– Соз­вездие.
– Что?!
– Звез­дная сис­те­ма, двад­цать три све­товых го­да от­сю­да.
Ее ве­ки вздрог­ну­ли. Гу­бы рас­кры­лись. Она бы­ла ве­лико­леп­на.
– Ас­тро­навт?
– Да.
– По­нимаю. Я ре­алис­тка, до­воль­но из­вес­тная.
Я по­мол­чал. Му­зыка про­дол­жа­ла иг­рать.
– Вы тан­цу­ете?
Я чуть не рас­сме­ял­ся.
– То, что сей­час тан­цу­ют, – нет.
– Жаль. Но это поп­ра­вимо. По­чему вы это сде­лали?
– Что?
– Там, на мос­ти­ке.
Я не сра­зу от­ве­тил.
– Это бы­ло… ин­стинктив­но.
– Вы… уже бы­вали?
– В этой пи­роге? Нет.
– Нет?
– Нет.
Ми­нута мол­ча­ния. Ее гла­за, толь­ко что зе­леные, сде­лались поч­ти чер­ны­ми.
– Толь­ко в очень ста­рых филь­мах мож­но уви­деть неч­то по­доб­ное… – ска­зала она поч­ти ле­ниво. – Это­го ник­то не смо­жет сыг­рать. Не уда­ет­ся. Ког­да я уви­дела это, я по­дума­ла… что вы…
Я ждал.
– Мог­ли бы. По­тому что вы при­няли это всерь­ез. Так?
– Не знаю. Воз­можно.
– Это ни­чего. Я знаю. Хо­тите? Я в хо­роших от­но­шени­ях с Фре­нетом. Мо­жет быть, вы не зна­ете, кто это? Я ему ска­жу… Это глав­ный ре­жис­сер ре­алов. Ес­ли вы толь­ко за­хоти­те…
Я рас­хо­хотал­ся. Она вздрог­ну­ла.
– Прос­ти­те. Но – ве­ликие не­беса, чер­ные и го­лубые! – вы ре­шили… ан­га­жиро­вать ме­ня…
– Да.
Она не ка­залась ос­кор­блен­ной. Ско­рее на­обо­рот.
– Бла­года­рю. Но, зна­ете ли, луч­ше не сто­ит.
– Но вы мо­жете по край­ней ме­ре ска­зать, как вы это сде­лали? Это не сек­рет, на­де­юсь?
– Вас ин­те­ресу­ет, как я мог ре­шить­ся?
– О, вы очень со­об­ра­зитель­ны.
Она уме­ла улы­бать­ся од­ни­ми толь­ко гла­зами, как ник­то дру­гой. «По­дож­ди, сей­час у те­бя про­падет же­лание ис­ку­шать ме­ня», – по­думал я.
– Это очень прос­то. И ни­како­го сек­ре­та. Я не бет­ри­зован.
– О…
Мгно­вение мне ка­залось, что она вот-вот вста­нет, но она ов­ла­дела со­бой. Ее ог­ромные без­донные гла­за сно­ва об­ра­тились ко мне. Она смот­ре­ла на ме­ня как на ди­кого зве­ря, как на хищ­ни­ка, при­та­ив­ше­гося в од­ном ша­ге от нее, слов­но ужас, ко­торый я про­буж­дал, дос­тавлял ей в то же вре­мя ка­кое-то из­вра­щен­ное нас­лажде­ние. Это бы­ло как по­щечи­на, это бы­ло ху­же, чем ес­ли бы она прос­то ис­пу­галась.
– Вы мо­жете?
– Убить? – под­ска­зал я, га­лан­тно улы­ба­ясь. – О да. Впол­не.
Мы за­мол­ча­ли. Му­зыка иг­ра­ла. Она то и де­ло под­ни­мала на ме­ня гла­за. Но про­дол­жа­ла мол­чать. Я то­же. Ап­ло­дис­менты. Му­зыка. Ап­ло­дис­менты. Мол­ча­ние. Вне­зап­но она под­ня­лась.
– Вы пой­де­те со мной?
– Ку­да?
– Ко мне.
– На брит?
– Нет.
Она по­вер­ну­лась и пош­ла. Я си­дел нед­ви­жимо. Я не­нави­дел ее. Она шла не ог­ля­дыва­ясь, сов­сем не так, как все жен­щи­ны, ко­торых ког­да-ли­бо я ви­дел. Не шла: плы­ла, как ко­роле­ва.
Я дог­нал ее у жи­вой из­го­роди, где бы­ло поч­ти сов­сем тем­но. Сла­бые от­блес­ки све­та, про­бивав­ши­еся из па­виль­онов, сли­вались с го­лубо­ватым оре­олом го­род­ских ог­ней. Она не мог­ла не слы­шать мо­их ша­гов, но про­дол­жа­ла ид­ти не обо­рачи­ва­ясь, слов­но бы­ла од­на, да­же ког­да я взял ее под ру­ку. Она про­дол­жа­ла ид­ти, и это бы­ло как еще од­на по­щечи­на. Я схва­тил ее за пле­чи, по­вер­нул к се­бе, ее ли­цо, бе­лое в тем­но­те, зап­ро­кину­лось: она смот­ре­ла мне в гла­за. Она не пы­талась выр­вать­ся. Да и не смог­ла бы. Я це­ловал ее от­ча­ян­но, за­дыха­ясь от не­навис­ти, и чувс­тво­вал, как она дро­жит.
– Ты… – ска­зала она низ­ким го­лосом, ког­да я от­пустил ее.
– Мол­чи.
Она поп­ро­бова­ла выс­во­бодить­ся.
– Нет, – ска­зал я и сно­ва на­чал ее це­ловать. И вдруг эта ярость пе­реш­ла в от­вра­щение к са­мому се­бе, я от­пустил ее. Ду­мал, она убе­жит. Она не ше­вель­ну­лась. Пы­талась заг­ля­нуть мне в ли­цо. Я от­вернул­ся.
– Что с то­бой? – ти­хо спро­сила она.
– Ни­чего.
Она взя­ла ме­ня за ру­ку.
– Идем.
Ка­кая-то па­ра прош­ла ми­мо нас и скры­лась во мра­ке. Я шаг­нул вслед за А­эн. Там, в тем­но­те, все бы­ло или ка­залось воз­можным, но здесь, ког­да ста­ло свет­лей, эта моя вспыш­ка, ко­торая дол­жна бы­ла стать рас­пла­той за ос­кор­бле­ние, по­каза­лась мне прос­то жал­кой. Я по­чувс­тво­вал, что вхо­жу в ка­кую-то фаль­ши­вую иг­ру, та­кую же фаль­ши­вую, как все эти опас­ности, ча­ры, все – и про­дол­жал ид­ти за ней. Ни гне­ва, ни не­навис­ти, ни­чего – мне все бы­ло без­различ­но. Мы шли под вы­соко ви­сящи­ми ог­ня­ми, и я ощу­щал свое ог­ромное, тя­желое «я», ко­торое де­лало каж­дый мой шаг ря­дом с ней гро­тес­кным. Но она как буд­то не за­меча­ла это­го. Она шла вдоль на­сыпи, за ко­торой ря­дами сто­яли гли­деры. Я хо­тел бы­ло ос­тать­ся здесь, но она сколь­зну­ла ру­кой по мо­ей ру­ке, схва­тила ее. Мне приш­лось бы вы­дер­ги­вать ру­ку, я выг­ля­дел бы еще бо­лее смеш­ным – эта­кое воп­ло­щение це­ломуд­ренно­го кос­мо­нав­та, под­верга­юще­еся ис­ку­шению.
Я сел ря­дом с ней, ма­шина дрог­ну­ла и по­нес­лась. Впер­вые я ехал гли­дером и сра­зу же по­нял, по­чему у них нет окон. Из­нутри гли­деры бы­ли проз­рачны­ми, как буд­то сде­лан­ны­ми из стек­ла.
Мы еха­ли дол­го, мол­ча. Цен­траль­ные квар­та­лы сме­нились при­чуд­ли­выми при­город­ны­ми пос­трой­ка­ми – под не­боль­ши­ми ис­кусс­твен­ны­ми сол­нца­ми ле­жали, уто­пая в зе­лени, до­ма, ли­шен­ные чет­ких очер­та­ний, то раз­ду­тые в ви­де стран­ных по­душек, то рас­ки­нув­шие крылья нас­толь­ко, что те­рялась гра­ница меж­ду са­мим до­мом и его ок­ру­жени­ем – ре­зуль­тат нас­той­чи­вых по­пыток соз­дать неч­то та­кое, что не бы­ло бы пов­то­рени­ем преж­них форм. Гли­дер со­шел с ши­рокой про­ез­жей час­ти до­роги, пе­ресек тем­ный парк и ос­та­новил­ся у лес­тни­цы, пе­рели­вав­шей­ся вол­на­ми, как стек­лянный кас­кад; про­ходя по сту­пеням, я ви­дел прос­ти­ра­ющу­юся под но­гами оран­же­рею.
Тя­желые во­рота бес­шумно от­во­рились. Ог­ромный холл, ох­ва­чен­ный под по­тол­ком га­лере­ей; блед­но-ро­зовые дис­ки ламп без опор или под­ве­сов; ни­ши в нак­лонных сте­нах, как буд­то про­битые в иной мир ок­на, в них – нет, не фо­тог­ра­фии, не изоб­ра­жения, а жи­вая А­эн, гро­мад­ная: нап­ро­тив – в объ­яти­ях смуг­ло­го муж­чи­ны, це­лу­юще­го ее, над по­током сту­пеней – А­эн в бе­лом, неп­ре­рыв­но мер­ца­ющем платье, ря­дом – А­эн, скло­нив­ша­яся над ли­ловы­ми цве­тами ве­личи­ной с че­лове­чес­кое ли­цо. Идя за ней, я еще раз уви­дел ее же, в дру­гом ок­не, де­вичес­ки улы­ба­ющу­юся, оди­нокую, свет дро­жал в ее мед­ных во­лосах.
Зе­леные сту­пени, Бе­лая ан­фи­лада. Се­реб­ря­ные сту­пени. Пря­мые, ухо­дящие вдаль ко­ридо­ры, в них неп­ре­рыв­ное, мед­ли­тель­ное дви­жение, слов­но зам­кну­тое в них прос­транс­тво ды­шало, бес­шумно сколь­зим сте­ны, соз­да­вая про­ходы имен­но там, ку­да нап­равля­ла свои ша­ги иду­щая впе­реди ме­ня А­эн; мож­но бы­ло по­думать, что не­ощу­тимый ве­тер сгла­жива­ет уг­лы га­лереи, ле­пит ее пе­ред на­ми, а все, что бы­ло до сих пор, – это толь­ко вступ­ле­ние. Сте­пы све­тились тон­чай­ши­ми про­жил­ка­ми зас­тывше­го ль­да, и бы­ло так прон­зи­тель­но свет­ло вок­руг, что да­же те­ни ка­зались ме­лоч­но-бе­лыми. Пос­ле девс­твен­ной бе­лиз­ны этой ком­на­ты брон­зо­вые то­на сле­ду­ющей бы­ли как крик. Здесь не бы­ло ни­чего, кро­ме не­ведо­мо от­ку­да про­никав­ше­го све­та, ис­точник ко­торо­го слов­но на­ходил­ся вни­зу и ос­ве­щал нас и на­ши ли­ца сни­зу; А­эн сде­лала не­замет­ное дви­жение ру­кой, свет по­мерк, она по­дош­ла к сте­не и нес­коль­ки­ми дви­жени­ями, слов­но зак­ли­нани­ями, зас­та­вила ее вздуть­ся: этот горб тут же стал раз­во­рачи­вать­ся, об­ра­зуя неч­то вро­де двой­но­го, ши­роко­го ло­жа – я дос­та­точ­но раз­би­рал­ся в то­поло­гии, что­бы по­чувс­тво­вать, сколь­ко ге­ни­аль­нос­ти бы­ло вло­жено в од­ну толь­ко ли­нию из­го­ловья.
– У нас гость, – ска­зала она, ос­та­новив­шись.
Из от­крыв­шей­ся па­нели выс­коль­знул ни­зень­кий, зас­тавлен­ный бо­кала­ми сто­лик и, как пес, под­бе­жал к ней. Скло­нив­шись над ни­шей с крес­ла­ми – что это бы­ли за крес­ла, нет слов, что­бы опи­сать! – она при­каза­ла жес­том, что­бы по­яви­лась ма­лень­кая лам­па; сте­на пос­лушно вы­пол­ни­ла же­лание, боль­шие лам­пы по­гас­ли. Вид­но, ей са­мой на­до­ели эти сво­рачи­ва­ющи­еся и на гла­зах рас­цве­та­ющие удобс­тва, она скло­нилась над сто­ликом и спро­сила, не гля­дя на ме­ня:
– Блар?
– Пусть бу­дет блар, – от­ве­тил я. Я ни о чем не спра­шивал; не быть ди­карем я не мог, но мог по край­ней ме­ре быть мол­ча­ливым ди­карем.
Она про­тяну­ла мне вы­сокий ко­нусо­об­разный бо­кал с тор­ча­щей в нем тру­боч­кой, он пе­рели­вал­ся как ру­бин, но на ощупь был мяг­кий, как шер­ша­вая ко­жура пло­да. Се­бе взя­ла дру­гой та­кой же. Мы се­ли. До про­тив­ности мяг­ко, слов­но при­сел на туч­ку. Блар та­ил в се­бе вкус нез­на­комых све­жих фрук­тов и ка­кие-то кро­хот­ные ко­моч­ки, ко­торые не­ожи­дан­но и за­бав­но ло­пались на язы­ке.
– Нра­вит­ся? – спро­сила она.
– Да.
Воз­можно, это был ка­кой-ни­будь ри­ту­аль­ный на­питок. Ска­жем, для из­бран­ни­ков или, на­обо­рот, для ус­ми­рения осо­бо опас­ных. Но я дал се­бе сло­во ни о чем не спра­шивать.
– Луч­ше, ког­да ты си­дишь.
– По­чему?
– Ты ужас­но боль­шой.
– Это мне из­вес­тно.
– Ты на­роч­но ста­ра­ешь­ся быть не­веж­ли­вым?
– Нет. Мне это уда­ет­ся без тру­да.
Она ти­хонь­ко зас­ме­ялась.
– Я еще и ос­тро­ум­ный к то­му же, – про­дол­жал я. – Ку­ча дос­то­инств, а?
– Ты иной, – ска­зала она. – Ник­то так не го­ворит. Ска­жи мне, как это по­луча­ет­ся? Что ты чувс­тву­ешь?
– Не по­нимаю.
– Ты прит­во­ря­ешь­ся, на­вер­но. Или сол­гал… нет. Это не­воз­можно. Ты не су­мел бы так…
– Прыг­нуть?
– Я не об этом.
– А о чем?
Ее гла­за су­зились.
– Ты не зна­ешь?
– Ну, зна­ете, – про­тянул я, – так те­перь и это­го уже не де­ла­ют?!
– Де­ла­ют, но не так.
– Вот как! У ме­ня это так хо­рошо по­луча­ет­ся?
– Нет. Сов­сем нет… но так, как буд­то ты хо­чешь…
Она не за­кон­чи­ла.
– Что?
– Ты ведь зна­ешь. Я это чувс­тво­вала.
– Я ра­зоз­лился, – приз­нался я.
– Ра­зоз­лился! – през­ри­тель­но пов­то­рила она. – Я ду­мала… са­ма не знаю, что я ду­мала. Ты зна­ешь, ведь ник­то не от­ва­жил­ся бы… так…
Я улыб­нулся про се­бя.
– Имен­но это те­бе так пон­ра­вилось?
– Ты ни­чего не по­нима­ешь. Мир ли­шен стра­ха, а те­бя мож­но бо­ять­ся.
– Хо­чешь еще раз? – спро­сил я. Ее гу­бы рас­кры­лись, она сно­ва смот­ре­ла на ме­ня, как на по­рож­денно­го во­об­ра­жени­ем зве­ря.
– Хо­чу.
Она прид­ви­нулась ко мне. Я взял ее ру­ку, рас­крыл ла­донь и по­ложил в свою.
– По­чему у те­бя та­кая твер­дая ру­ка? – спро­сила она.
– Это от звезд. Они ко­лючие. А те­перь спро­си еще: по­чему у те­бя та­кие страш­ные зу­бы?
Она улыб­ну­лась.
– Зу­бы у те­бя обык­но­вен­ные.
С эти­ми сло­вами она под­ня­ла мою ла­донь так ос­то­рож­но и вни­матель­но, что я вспом­нил свою встре­чу со ль­вом и толь­ко ус­мехнул­ся, не чувс­твуя се­бя за­детым, по­тому что в ко­неч­ном сче­те все это бы­ло страш­но глу­по.
Она при­под­ня­лась, на­лила в свой бо­кал из ма­лень­кой тем­ной бу­тылоч­ки и вы­пила.
– Зна­ешь, что это та­кое? – спро­сила она, прик­рыв гла­за, как буд­то на­питок об­жи­гал. Рес­ни­цы у нее бы­ли ог­ромные, на­вер­ное ис­кусс­твен­ные; у всех ар­тисток ис­кусс­твен­ные рес­ни­цы.
– Нет.
– Ни­кому не ска­жешь?
– Нет.
– Это пор­то…
– Ну-ну, – ска­зал я на вся­кий слу­чай.
Она ши­роко от­кры­ла гла­за.
– Я те­бя за­мети­ла еще рань­ше. Ты си­дел с та­ким ужас­ным ста­риком, а по­том воз­вра­щал­ся один.
– Это сын мо­его млад­ше­го то­вари­ща, – объ­яс­нил я. «Са­мое стран­ное, что это поч­ти что прав­да», – мель­кну­ло в уме.
– Ты зна­ешь, что об­ра­ща­ешь на се­бя вни­мание?
– Что по­дела­ешь.
– Это не толь­ко по­тому, что ты та­кой боль­шой. Ты ина­че хо­дишь и смот­ришь, как буд­то…
– Что?
– Как буд­то ос­те­рега­ешь­ся.
– Че­го?
Она не от­ве­тила. Ее ли­цо ис­ка­зилось. Она за­дыша­ла гром­че, пос­мотре­ла на свою ру­ку. Кон­чи­ки паль­цев дро­жали.
– Уже… – ти­хо ска­зала она и улыб­ну­лась, но не мне. Ее улыб­ка ста­ла вос­торжен­ной, зрач­ки рас­ши­рились, за­пол­няя гла­за, она мед­ленно от­кло­нялась, по­ка не ока­залась на се­ром из­го­ловье, мед­ные во­лосы рас­сы­пались, она смот­ре­ла на ме­ня с ка­ким-то тор­жес­тву­ющим вос­хи­щени­ем.
– По­целуй ме­ня.
Я об­нял ее, и это бы­ло от­вра­титель­но, по­тому что во мне бы­ло же­лание и не бы­ло его – мне ка­залось, что она пе­рес­та­ет быть са­мой со­бой, как буд­то она в лю­бую ми­нуту мог­ла об­ра­тить­ся во что-то иное. Она впле­ла паль­цы в мои во­лосы, ее ды­хание, ког­да сна от­ры­валась от мо­их губ, зву­чало, как стон. «Один из нас фаль­ши­вый, под­лый, – ду­мал я, – но кто – она или я?» Я це­ловал ее, это ли­цо бы­ло бо­лез­ненно прек­расным, пот­ря­са­юще чу­жим, по­том ос­та­лось лишь нас­лажде­ние, не­выно­симое нас­лажде­ние, но и тог­да во мне при­та­ил­ся хо­лод­ный, мол­ча­ливый наб­лю­датель; я не про­валил­ся в бес­па­мятс­тво. Из­го­ловье пос­лушно, как буд­то по­нима­юще, прев­ра­тилось в по­душ­ку для на­ших го­лов; ка­залось, что здесь при­сутс­тву­ет кто-то тре­тий, уни­зитель­но за­бот­ли­вый, а мы, как буд­то зная об этом, за все вре­мя не про­из­несли ни сло­ва. Я уже за­сыпал, а мне все ка­залось, что кто-то сто­ит и смот­рит, смот­рит.
Ког­да я прос­нулся, она спа­ла. Это бы­ла сов­сем дру­гая ком­на­та. Нет, та же. Но толь­ко как-то из­ме­нив­ша­яся – часть сте­ны отод­ви­нулась, и ви­ден был рас­свет. Над на­ми, за­бытая, го­рела тус­клая лам­па. За ок­ном, над вер­ши­нами де­ревь­ев, еще поч­ти чер­ны­ми, на­чина­ло све­тать. Я ос­то­рож­но пе­ред­ви­нул­ся на край кро­вати; она про­бор­мо­тала что-то по­хожее на «Алан» и про­дол­жа­ла спать.
Я шел сквозь прос­торные пус­тые за­лы. Ок­на в них бы­ли об­ра­щены на вос­ток. Баг­ро­вый свет лил­ся сквозь ок­на и на­пол­нял проз­рачную ме­бель, дро­жа в ней, как пла­мене­ющее тем­но-крас­ное ви­но. Вда­ли сквозь ан­фи­ладу за­лов я уви­дел про­ходив­шую фи­гуру – это был ро­бот; се­ро-жем­чужный, сла­бо све­тив­ший­ся кор­пус, внут­ри тлел ру­бино­вый ого­нек, как лам­падка пе­ред ико­ной; ли­ца не бы­ло.
– Я хо­чу вый­ти, – ска­зал я.
– Про­шу вас, по­жалуй­ста.
Се­реб­ря­ные, зе­леные, го­лубые сту­пени. Я поп­ро­щал­ся со все­ми сра­зу ли­цами А­эн в пер­вом, вы­сочен­ном, как храм, за­ле. Уже сов­сем рас­све­ло. Ро­бот от­крыл пе­редо мной во­рота. Я ве­лел выз­вать гли­дер.
– Про­шу вас, по­жалуй­ста. Не хо­тите ли до­маш­ний?
– Мож­но до­маш­ний. Мне нуж­но в отель «Аль­ка­рон».
– По­жалуй­ста. Всег­да к ва­шим ус­лу­гам.
Кто-то уже од­нажды об­ра­тил­ся ко мне так. Кто? Я не мог при­пом­нить.
По кру­той лес­тни­це – что­бы до са­мого вы­хода пом­нить, что здесь не прос­то дом, а дво­рец, – мы спус­ти­лись вниз; в пер­вых лу­чах вос­хо­дяще­го сол­нца я сел в ма­шину. Ког­да она тро­нулась, я ог­ля­нул­ся. Ро­бот все еще сто­ял в ус­лужли­вой по­зе, нем­но­го по­хожий на бо­гомо­ла из-за сло­жен­ных на гру­ди ру­чек.
Ули­цы бы­ли поч­ти пус­ты. В са­дах, как за­бытые, уди­витель­ные ко­раб­ли, от­ды­хали вил­лы, да, имен­но от­ды­хали, буд­то на мгно­вение при­сели сре­ди де­ревь­ев и кус­тарни­ков, сло­жив свои пес­трые ос­тро­конеч­ные крылья. В цен­тре бы­ло ожив­ленней. Не­бос­кре­бы с рас­ка­лен­ны­ми сол­нцем вер­ши­нами, до­ма с ви­сячи­ми паль­мо­выми са­дами, до­ма-ги­ган­ты на ши­роко рас­став­ленных опо­рах про­летов – ули­ца про­реза­ла их, вы­носясь на го­лубе­ющий прос­тор; я уже ни на что не смот­рел. В оте­ле я при­нял ван­ну и поз­во­нил в Бю­ро Пу­тешес­твий. За­казал уль­дер на две­над­цать. Ме­ня да­же нем­но­го по­заба­вило, что я так сво­бод­но об­ра­ща­юсь со все­ми эти­ми наз­ва­ни­ями, да­же не имея, по су­щес­тву, по­нятия, что это та­кое – уль­дер.
Ос­та­валось еще че­тыре ча­са. Я выз­вал внут­ренний Ин­фор и спро­сил его о Брег­гах. Близ­ких родс­твен­ни­ков у ме­ня не бы­ло, но у бра­та от­ца бы­ло двое де­тей, маль­чик и де­воч­ка. Ес­ли да­же их не ос­та­лось в жи­вых, то их де­ти…
Ин­фор пе­речис­лил один­надцать Брег­гов. Я пот­ре­бовал дан­ных о ге­не­ало­гии. Ока­залась, что толь­ко один из них, Атал Брегг, ро­дом из мо­ей семьи – внук мо­его дя­ди, уже не­моло­дой, лет под шесть­де­сят. Те­перь я знал все, что хо­тел. Я да­же под­нял бы­ло труб­ку, что­бы поз­во­нить ему. Но по­ложил ее сно­ва. В кон­це кон­цов о чем нам го­ворить? Как умер отец? Моя мать? Я для них умер рань­ше, и те­перь из-за гро­ба, я не имел пра­ва спра­шивать о них. В эту ми­нуту я чувс­тво­вал, что спра­шивать, об этом бы­ло бы ка­ким-то из­вра­щени­ем, как буд­то я об­ма­нул их, трус­ли­во бе­жав от судь­бы, спря­тав­шись на вре­мя, ко­торое бы­ло для ме­ня не та­ким смер­тель­ным, как для них. Это они по­хоро­нили ме­ня сре­ди звезд, а не я их на Зем­ле… Я все-та­ки поз­во­нил. Дол­го не от­ве­чали. На­конец отоз­вался ро­бот-сек­ре­тарь и ска­зал, что Атал Брегг вы­ехал.
– Ку­да? – быс­тро спро­сил я.
– На Лу­ну. Он вы­ехал на че­тыре дня. Что ему пе­редать?
– Что он де­ла­ет? Его про­фес­сия? – спро­сил я. – Я… не знаю, тот ли это, ко­го я ищу, быть мо­жет, я ошиб­ся…
Ро­бота как-то лег­че бы­ло об­ма­нывать.
– Он пси­хопед.
– Бла­года­рю. Я сам поз­во­ню еще раз, че­рез нес­коль­ко дней.
Я по­ложил труб­ку. Во вся­ком слу­чае, он не был ас­тро­нав­том; и то хо­рошо.
Я сно­ва выз­вал внут­ренний Ин­фор и спро­сил, что он мо­жет мне ре­комен­до­вать для раз­вле­чения на два-три ча­са.
– Приг­ла­ша­ем вас в наш ре­ал, – от­ве­тил он.
– Что там идет?
– «Воз­люблен­ная». Это са­мый пос­ледний ре­ал А­эн А­энис.
Я спус­тился вниз: ре­алон на­ходил­ся в под­земном по­меще­нии. Спек­такль уже на­чал­ся, но ро­бот у вхо­да ска­зал, что я поч­ти не опоз­дал – ка­ких-ни­будь нес­коль­ко ми­нут. Он про­водил ме­ня в тем­но­ту, ка­ким-то стран­ным об­ра­зом из­влек из нее яй­це­вид­ное крес­ло и, уса­див ме­ня, ис­чез.
Пер­вое впе­чат­ле­ние бы­ло та­кое, как буд­то я си­дел воз­ле са­мой сце­ны, или нет – на са­мой сце­не, так близ­ко бы­ли ар­тисты. Ка­залось, про­тяни ру­ку, и мож­но их кос­нуть­ся. Ес­ли бы я стал вы­бирать, то вряд ли су­мел бы выб­рать спек­такль луч­ше: это бы­ла ка­кая-то ис­то­ричес­кая дра­ма, и от­но­силась она к мо­ему вре­мени; вре­мя дей­ствия не бы­ло чет­ко оп­ре­деле­но, но оно про­ис­хо­дило, су­дя по не­кото­рым де­талям, че­рез нес­коль­ко лет пос­ле на­шего от­ле­та.
Сна­чала я раз­вле­кал­ся ли­цез­ре­ни­ем кос­тю­мов; де­кора­ции бы­ли на­тура­лис­ти­чес­кие, имен­но это ме­ня и раз­вле­кало мно­жес­твом оши­бок и анах­ро­низ­мов. Ге­рой, очень сим­па­тич­ный брю­нет, вы­шел из до­ма во фра­ке (хо­тя бы­ло ран­нее ут­ро) и от­пра­вил­ся ав­то­моби­лем на сви­дание с воз­люблен­ной; на нем был да­же ци­линдр, толь­ко се­рый, слов­но дей­ствие про­ис­хо­дило в Ан­глии и он от­пра­вил­ся на дер­би. По­том по­явил­ся ро­ман­ти­чес­кий трак­тир, та­кого трак­тирщи­ка я в жиз­ни не ви­дывал – он выг­ля­дел как пи­рат; ге­рой при­сел на по­лы фра­ка и че­рез со­ломин­ку по­тяги­вал пи­во; и все в том же ду­хе.
И вне­зап­но я пе­рес­тал ус­ме­хать­ся; вош­ла А­эн. Она бы­ла оде­та во что-то ни­ког­да не су­щес­тво­вав­шее, но это вдруг по­теря­ло зна­чение. Зри­тель знал, что она лю­бит дру­гого, а это­го юно­шу об­ма­ныва­ет; ти­пич­ная ме­лод­ра­мати­чес­кая роль ко­вар­ной жен­щи­ны, штам­по­ван­ная и ба­наль­ная. Но А­эн и здесь ос­та­лась на вы­соте. Она иг­ра­ла де­вуш­ку, жи­вущую толь­ко нас­то­ящим мо­мен­том; чувс­твен­ную, лег­ко­мыс­ленную и – по без­гра­нич­ной на­ив­ности сво­ей – жес­то­кую. Не­вин­ную дев­чонку, ко­торая де­лала нес­час­тны­ми всех, по­тому что не хо­тела оби­жать ни­кого. В объ­яти­ях од­но­го она за­быва­ла о дру­гом и де­лала это так, что не­воль­но ве­рилось в ее ис­крен­ность в дан­ный мо­мент.
И вся эта че­пухо­вая дра­ма рас­сы­палась пря­мо на гла­зах, и ос­та­валась толь­ко А­эн – ве­ликая ак­три­са.
За­тем я от­пра­вил­ся к се­бе на­верх упа­ковы­вать ве­щи, по­тому что че­рез нес­коль­ко ми­нут пред­сто­яло вы­ез­жать. Ока­залось, что ве­щей боль­ше, чем я се­бе пред­став­лял. Я еще не уло­жил все­го, ког­да за­пел те­лефон: при­был мой уль­дер.
– Сей­час спус­ка­юсь, – ска­зал я.
Ро­бот-но­силь­щик заб­рал па­кеты, и я дви­нул­ся за ним из ком­на­ты, как вдруг те­лефон сно­ва заз­во­нил. Я ос­та­новил­ся в не­реши­тель­нос­ти. Нег­ромкий сиг­нал пов­то­рил­ся. «Пусть не ду­ма­ет, что я стру­сил», – ре­шил я и под­нял труб­ку, не впол­не, од­на­ко, соз­на­вая, за­чем я это де­лаю.
– Это ты?
– Да. Прос­ну­лась?
– О, дав­но. Что де­ла­ешь?
– Я ви­дел те­бя. В ре­але.
– Да? – ко­рот­ко спро­сила она, но в ее го­лосе я уло­вил тор­жес­тво. Это оз­на­чало: те­перь ты мой.
– Нет.
– Что нет?
– Де­воч­ка, ты ве­ликая ак­три­са. Но толь­ко я сов­сем не тот, ка­ким те­бе ка­жусь.
– Се­год­ня ночью мне то­же ка­залось? – пе­реби­ла она. В ее го­лосе дро­жало ве­селье, и мне вдруг ста­ло смеш­но. Я ни­как не мог по­давить смех: эта­кий звез­дный ква­кер, од­нажды сог­ре­шив­ший, но от­ны­не су­ровый, ка­ющий­ся и доб­ро­детель­ный.
– Нет, – ска­зал я, сдер­жи­ва­ясь, – те­бе не ка­залось. Но я у­ез­жаю.
– Нав­сегда?
Ее раз­вле­кал этот раз­го­вор.
– Де­воч­ка, – на­чал бы­ло я и за­мол­чал, не зная, что ска­зать. В труб­ке слы­шалось толь­ко ее ды­хание.
– И что же даль­ше? – спро­сила она.
– Не знаю, – от­ве­тил я и то­роп­ли­во поп­ра­вил­ся:
– Ни­чего. У­ез­жаю. Это бес­смыс­ленно.
– Ты прав, – сог­ла­силась она, – мо­жет быть, по­это­му и ве­лико­леп­но. Что ты смот­рел? «Нас­то­ящих»?
– Нет. «Воз­люблен­ную». Слу­шай…
– О, это со­вер­шенней­шая дрянь. Я ви­деть ее не мо­гу. Са­мая ужас­ная моя роль. Пос­мотри «Нас­то­ящих», или нет, при­ходи ве­чером. Я те­бе по­кажу. Нет, нет, се­год­ня я не мо­гу. Зав­тра.
– Я не при­ду, А­эн. Я дей­стви­тель­но сей­час у­ез­жаю…
– Не на­зывай ме­ня А­эн, на­зывай «де­воч­ка»…
– Де­воч­ка, черт те­бя по­бери! – крик­нул я, бро­сив труб­ку.
Спус­тился вниз, ока­залось, что уль­дер на кры­ше. На кры­ше рас­по­лага­лись сад с рес­то­раном и взлет­ная пло­щад­ка. Собс­твен­но го­воря, это был рес­то­ран-а­эрод­ром, пу­тани­ца эта­жей, ле­та­ющие пер­ро­ны, не­види­мые стек­ла – я бы и за год не на­шел здесь мо­его уль­де­ра. Ме­ня про­води­ли к не­му пря­мо-та­ки за руч­ку. Он был мень­ше, чем я ду­мал. Я спро­сил, сколь­ко прод­лится пе­релет, – мне хо­телось по­читать.
– Око­ло две­над­ца­ти ми­нут.
На та­кое вре­мя не сто­ило и брать­ся за кни­гу. Внут­ри уль­дер нем­но­го на­поми­нал эк­спе­римен­таль­ную ра­кету Тер­мо-Факс, ко­торую я ког­да-то во­дил, но был ком­форта­бель­ней, а сте­ны его, ед­ва лишь дверь зак­ры­лась за ро­ботом, веж­ли­во по­желав­шим мне счас­тли­вого пу­ти, тот­час ста­ли проз­рачны­ми, так что мне, си­дев­ше­му на пер­вом из че­тырех кре­сел (ос­таль­ные не бы­ли за­няты), ка­залось, что я ле­чу на крес­ле внут­ри боль­шой стек­лянной бан­ки.
За­бав­но, но это по­ходи­ло боль­ше на ко­вер-са­молет, чем на ра­кету или нас­то­ящий са­молет. Этот стран­ный эки­паж сна­чала взвил­ся вер­ти­каль­но вверх, не ис­пы­тывая при этом ни ма­лей­шей виб­ра­ции, по­том из­дал про­тяж­ный свист и пом­чался го­ризон­таль­но, точ­но пу­ля. И сно­ва про­изош­ло то же са­мое, что я уже ког­да-то за­метил: мо­мент ус­ко­рения ни­как не ощу­щал­ся. Тог­да, в пор­ту, я еще мог ду­мать, что пал жер­твой во­об­ра­жения, но сей­час не ос­та­валось сом­не­ний. Труд­но вы­разить чувс­тва, ов­ла­дев­шие мной: ведь ес­ли они дей­стви­тель­но су­мели пре­одо­леть си­лы инер­ции, то все ги­бер­на­ции, ис­пы­тания, от­бо­ры, все му­ки и стра­дания на­шего по­лета ока­зыва­лись аб­со­лют­но бес­цель­ны­ми; в эту ми­нуту я по­ходил на по­кори­теля Эве­рес­та, ко­торый пос­ле нес­лы­хан­но труд­но­го подъ­ема ока­зал­ся на­вер­ху и вдруг уви­дел отель, пе­репол­ненный от­ды­ха­ющи­ми, по­тому что по­ка он ка­раб­кался на вер­ши­ну в оди­ноч­ку, с про­тиво­полож­ной сто­роны го­ры про­ложи­ли же­лез­но­дорож­ную вет­ку и ор­га­низо­вали го­родок ат­трак­ци­онов. Ме­ня нис­коль­ко не уте­шало, что, ос­тавшись на Зем­ле, я во­об­ще не до­жил бы до это­го та­инс­твен­но­го от­кры­тия, я ско­рее те­шил се­бя мыслью, что это от­кры­тие ока­жет­ся неп­ри­год­ным в кос­ми­чес­ких ус­ло­ви­ях. Это был, ко­неч­но, чис­тей­ший эго­изм, и я от­да­вал се­бе в этом от­чет, но пот­ря­сение бы­ло че­рес­чур силь­ным, что­бы выз­вать у ме­ня над­ле­жащий эн­ту­зи­азм.
Тем вре­менем уль­дер ле­тел со­вер­шенно без­звуч­но; я пос­мотрел вниз. Мы как раз про­лета­ли над Тер­ми­налом – он мед­ленно от­плы­вал на­зад, точ­но ле­дяная твер­ды­ня; в вер­хних, не­види­мых из го­рода, эта­жах зи­яли чер­ные во­рон­ки ра­кет­ных шлю­зов. По­том мы прош­ли сов­сем близ­ко от не­бос­кре­ба, то­го са­мого, в чер­но-бе­лую по­лос­ку; он воз­вы­шал­ся над уль­де­ром. С Зем­ли его вы­соту нель­зя бы­ло оце­нить по дос­то­инс­тву. Он выг­ля­дел, как труб­ча­тый мост, со­еди­ня­ющий го­род с не­бом, выс­ту­пав­шие из не­го «эта­жер­ки» бы­ли за­пол­не­ны уль­де­рами и ка­кими-то дру­гими боль­ши­ми ма­шина­ми. Лю­ди на этих пло­щад­ках ка­зались зер­на­ми ма­ка на се­реб­ря­ной та­рел­ке. Мы ле­тели над го­лубы­ми и бе­лыми груп­па­ми зда­ний, над са­дами, ули­цы ста­нови­лись все ши­ре, пок­ры­тия их то­же бы­ли цвет­ны­ми – пре­об­ла­дали ох­ра и блед­но-ро­зовый цвет. Мо­ре до­мов, из­редка раз­ре­зан­ное по­лоса­ми зе­лени, рас­сти­лалось до са­мого го­ризон­та, и мне ста­ло страш­но, что так бу­дет до са­мой Кла­вес­тры. Но ма­шина по­нес­лась быс­трее, до­ма ста­ли ре­деть, раз­бе­жались сре­ди са­дов, вмес­то них по­яви­лись ог­ромные зиг­за­ги и стре­лы до­рог, они тя­нулись в нес­коль­ко эта­жей, схо­дились, пе­ресе­кались, ухо­дили под зем­лю, сбе­гались в лу­чис­тые звез­ды и сно­ва ус­трем­ля­лись в се­ро-зе­леную, от­кры­тую сол­нцу даль, как му­равь­ями усе­ян­ную гли­дера­ми. По­том сре­ди квад­ра­тов зе­лени по­яви­лись ог­ромные стро­ения, кры­ши ко­торых по­ходи­ли на вог­ну­тые зер­ка­ла; в их фо­кусах тле­ли ка­кие-то кар­ми­новые ог­ни. По­том до­роги сов­сем ис­чезли, и весь прос­тор за­лила зе­лень, вре­мя от вре­мени пре­рыва­емая квад­ра­тами ино­го цве­та – крас­но­го, го­лубо­го, – яв­но не цве­ты, уж слиш­ком яр­ки­ми бы­ли крас­ки.
«Док­тор Жуф­фон был бы мной до­волен, – по­думал я. – Все­го тре­тий день, а ка­кое на­чало! Не кто-ни­будь. Зна­мени­тая ак­три­са, звез­да. И поч­ти не бо­ялась ме­ня, а ес­ли и бо­ялась, то этот страх был ей при­ятен. Даль­ше бы так. Но за­чем он го­ворил о бли­зос­ти? Так-то выг­ля­дит их бли­зость? Как ге­ро­ичес­ки я бро­сил­ся в этот во­допад! Бла­город­ный пи­текан­троп! И за­тем кра­сави­ца, пе­ред ко­торой скло­ня­ют­ся тол­пы, щед­ро воз­награ­дила пи­текан­тро­па; как дос­той­но это бы­ло с ее сто­роны!»
Ли­цо го­рело. «Ты кре­тин, – тер­пе­ливо вдал­бли­вал я се­бе, – что те­бе, собс­твен­но, нуж­но? Жен­щи­ны? Бы­ла у те­бя жен­щи­на. Ты по­лучил уже все, что мож­но по­лучить, вплоть до пред­ло­жения выс­ту­пать в ре­але. Те­перь у те­бя бу­дет еще дом, ты ста­нешь хо­дить по са­дику, чи­тать кни­жеч­ки, пог­ля­дывать на звез­ды и ти­хо, скром­но на­поми­нать се­бе: я там был. Был и вер­нулся. И да­же за­коны фи­зики ра­бота­ли на те­бя, счас­тлив­чик, у те­бя еще пол­жизни впе­реди, ты вспом­ни, как выг­ля­дит Ре­мер, на сто лет стар­ше те­бя!»
Уль­дер на­чал сни­жать­ся с на­рас­та­ющим свис­том. На го­ризон­те в си­ней дым­ке вы­силась гор­ная цепь с бе­ле­ющи­ми вер­ши­нами. Мель­кну­ли до­рож­ки, по­сыпан­ные гра­ви­ем, га­зоны, цвет­ные клум­бы, зе­лено­ватый хо­лод­ный блеск во­ды в бе­тон­ных об­во­дах, тро­пин­ки, кус­ты, бе­лая кры­ша, все это мед­ленно по­вер­ну­лось, ок­ру­жило ме­ня со всех сто­рон и зас­ты­ло, буд­то при­нима­ло ме­ня в свое вла­дение.

Гла­ва 4 

Дверь уль­де­ра от­кры­лась. На га­зоне ожи­дал оран­же­во-бе­лый ро­бот. Я вы­шел.
– При­ветс­тву­ем вас в Кла­вес­тре, – ска­зал он, и его бе­лое брюш­ко не­ожи­дан­но за­пело – раз­да­лись зву­ки проз­рачной ме­лодии, слов­но там у не­го по­меща­лась му­зыкаль­ная шка­тул­ка.
Про­дол­жая сме­ять­ся, я по­могал ему вы­нес­ти мои ве­щи. По­том от­кры­лась зад­няя двер­ца уль­де­ра, ко­торый ле­жал на тра­ве, как ма­лень­кий се­реб­ря­ный ди­рижабль, и два оран­же­вых ро­бота вы­кати­ли мой ав­то­мобиль. Мас­сивный го­лубой ку­зов заб­лестел на сол­нце. Я сов­сем за­был о нем. Ро­боты, навь­ючен­ные че­мода­нами, кар­тонка­ми, па­кета­ми, гусь­ком дви­нулись к до­му. Это был боль­шой клет­ча­тый куб, с ок­на­ми во всю сте­ну. Вход­ная дверь ве­ла в ос­теклен­ный со всех сто­рон со­лярий, даль­ше на­ходил­ся холл, сто­ловая и лес­тни­ца на­верх – из нас­то­яще­го де­рева; ро­бот, тот, му­зици­ру­ющий, не пре­минул об­ра­тить мое вни­мание на эту ред­кость.
На вто­ром эта­же бы­ло пять ком­нат. Я выб­рал вос­точную, хоть она и бы­ла рас­по­ложе­на не очень удоб­но: в ос­таль­ных, осо­бен­но в той, из ко­торой от­кры­вал­ся вид на го­ры, бы­ло че­рес­чур мно­го зо­лота и се­реб­ра, а в этой толь­ко по­лос­ки зе­лени, слов­но смя­тые ле­пес­тки на кре­мовом фо­не.
Ро­боты, дей­ствуя лов­ко и бес­шумно, уло­жили мое иму­щес­тво в стен­ные шка­фы, а я по­дошел к ок­ну. «Порт, – по­думал я. – Прис­тань». Толь­ко вы­сунув­шись, я смог уви­деть вда­ли в си­ней дым­ке го­ры. Вни­зу рас­ки­нул­ся пол­ный цве­тов сад, в глу­бине – нес­коль­ко ста­рых фрук­то­вых де­ревь­ев. У них бы­ли ис­крив­ленные, нат­ру­жен­ные вет­ви. По­жалуй, они уже боль­ше не да­вали пло­дов.
Нес­коль­ко в сто­роне, у шос­се (я ви­дел его до это­го с уль­де­ра, те­перь его зас­ло­няла жи­вая из­го­родь), над за­рос­ля­ми взды­малась ба­шен­ка трам­пли­на. Там был бас­сейн. Ког­да я по­вер­нулся, ро­боты уже уш­ли. Я пе­ред­ви­нул к ок­ну лег­кий, буд­то на­дув­ной, сто­лик, уло­жил на нем пач­ки на­уч­ных жур­на­лов, су­моч­ки с крис­таллок­ни­гами и чи­та­ющий ап­па­рат; от­дель­но по­ложил не тро­нутые еще блок­но­ты и руч­ку. Это бы­ла моя ста­рая руч­ка, при по­вышен­ной гра­вита­ции она про­тека­ла и пач­ка­ла все под­ряд, но Олаф ее от­лично по­чинил. Я взял нес­коль­ко па­пок, по­над­пи­сывал на них: «Ис­то­рия», «Ма­тема­тика», «Фи­зика», все это я де­лал уже в спеш­ке, по­тому что мне не тер­пе­лось пос­ко­рее оку­нуть­ся в во­ду. Я не знал, мож­но ли вый­ти в од­них плав­ках, а ку­паль­но­го ха­лата у ме­ня не бы­ло. Приш­лось пой­ти в ту­алет­ную, и там, ору­дуя бу­тылью с пе­ножид­костью, я со­ору­дил жут­кое, ни на что se по­хожее стра­шили­ще. Тут же сор­вал его с се­бя, и сно­ва при­нял­ся за де­ло. Вто­рой ха­лат по­лучил­ся нем­но­го луч­ше, но и у не­го вид все рав­но был ди­кий; я от­хва­тил но­жом слиш­ком длин­ные по­лы и са­мые боль­шие не­ров­ности ру­кавов и толь­ко пос­ле это­го об­рел бо­лее или ме­нее сло­еный вид.
Я со­шел в холл, еще не уве­рен­ный, что в до­ме, кро­ме ме­ня, ни­кого нет. Зал был пуст. Сад то­же, толь­ко оран­же­вый ро­бот подс­три­гал тра­ву око­ло ро­зовых кус­тов. Ро­зы уже от­цве­тали.
Я поч­ти бе­гом пус­тился к бас­сей­ну. Во­да в нем дро­жала и блес­те­ла. Над ней под­ни­мал­ся не­види­мый хо­лодок. Я швыр­нул ха­лат на об­жи­гав­ший ступ­ни зо­лотой пе­сок и, то­пая по ме­тал­ли­чес­ким сту­пень­кам, взбе­жал на вер­хушку трам­пли­на. Не­высо­ко, но для на­чала в са­мый раз. Тол­чок, оди­нар­ное саль­то – на боль­шее я не ре­шал­ся пос­ле та­кого пе­реры­ва, – и я во­шел в во­ду, как нож.
Вы­ныр­нул счас­тли­вый. Силь­ны­ми ма­хами по­шел в од­ну сто­рону, по­том по­ворот и об­ратно: в бас­сей­не бы­ло мет­ров пять­де­сят. Я пе­реп­лыл его во­семь раз, не сни­жая тем­па, вы­лез на бе­рег – во­да тек­ла с ме­ня, как с тю­леня, – и улег­ся на пес­ке. Сер­дце бе­шено ко­лоти­лось. Хо­рошо! У Зем­ли бы­ли свои пре­лес­ти! Че­рез нес­коль­ко ми­нут я уже об­сох. Встал, ог­ля­нул­ся: ни­кого. Прек­расно! Вбе­жал на пло­щад­ку. Сна­чала сде­лал зад­нее саль­то, выш­ло, хо­тя тол­чок был слиш­ком силь­ным; вмес­то опор­ной дос­ки бы­ла плас­ти­ковая пли­та, уп­ру­гая, как пру­жина. По­том двой­ное; по­лучи­лось не­важ­но – уда­рил­ся но­гами о во­ду. Ко­жа мо­мен­таль­но пок­расне­ла, слов­но ош­па­рен­ная. Я пов­то­рил. Нем­но­го луч­ше, но еще не сов­сем то, что на­до. Пос­ле вто­рого вит­ка я не ус­пел вып­ря­мить­ся, ког­да пе­рехо­дил в вер­ти­каль­ное по­ложе­ние, и шлеп­нулся по­дош­ва­ми. Но уп­рямс­тва и вре­мени у ме­ня бы­ло бо­лее чем дос­та­точ­но! Тре­тий, чет­вертый, пя­тый пры­жок. Уже нем­но­го шу­мело в ушах, ког­да – на вся­кий слу­чай еще раз ос­мотрев­шись – я поп­ро­бовал сде­лать саль­то с вин­том. Пол­ней­шее по­раже­ние, фи­ас­ко, – я за­дох­нулся от уда­ра, наг­ло­тал­ся во­ды и, от­фырки­ва­ясь, каш­ляя, вы­лез на пе­сок. Усел­ся под ажур­ной ле­сен­кой трам­пли­на та­кой опо­зорен­ный и злой, что не­ожи­дан­но да­же рас­сме­ял­ся. По­том пла­вал еще: че­тырес­та, пе­рерыв и сно­ва че­тырес­та.
Ког­да я воз­вра­щал­ся до­мой, мир выг­ля­дел ина­че. «Это­го-то, мне, по­жалуй, и не­дос­та­вало», – по­думал я.
Бе­лый ро­бот ожи­дал у две­рей.
– Обе­дать бу­дете у се­бя или в сто­ловой?
– Я обе­даю один?
– Да, ва­ши со­седи при­ез­жа­ют зав­тра.
– Тог­да в сто­ловой.
Я по­шел на­верх и пе­ре­одел­ся. Еще не знал, с че­го на­чать. По­жалуй, с ис­то­рии, так бу­дет ра­зум­нее, хоть мне и хо­телось де­лать все сра­зу, а боль­ше все­го – наб­ро­сить­ся на за­гад­ку по­беж­денно­го тя­готе­ния. Пос­лы­шал­ся пе­вучий звук. На те­лефон не по­хоже. Я не знал, что это, и со­еди­нил­ся с до­маш­ним Ин­фо­ром.
– Про­сим к сто­лу, – объ­яс­нил ме­лодич­ный го­лос. Про­цежен­ный сквозь зе­лень свет за­ливал сто­ловую, нак­лонные ок­на у по­тол­ка свер­ка­ли, как хрус­таль. На сто­ле – один при­бор. Ро­бот при­нес ме­ню.
– Нет, нет, – ска­зал я, – все рав­но что. Пер­вое блю­до на­поми­нало ком­пот. Вто­рое уже ни­чего не на­поми­нало. С мя­сом, ово­щами, кар­то­фелем на­до бы­ло, ви­димо, прос­тить­ся нав­сегда.
Хо­рошо, что я обе­дал один, по­тому что де­серт взор­вался у ме­ня на блю­деч­ке. Мо­жет быть, это слиш­ком силь­но ска­зано, во вся­ком слу­чае, крем ока­зал­ся и на ко­ленях и на сви­тере. Это бы­ла ка­кая-то слож­ная конс­трук­ция, твер­дая толь­ко свер­ху, и я не­ос­то­рож­но ткнул в нее ло­жеч­кой.
Ког­да по­явил­ся ро­бот, я спро­сил, мож­но ли ко­фе по­дать в ком­на­ту.
– Ко­неч­но, – ска­зал он. – Сей­час?
– По­жалуй­ста. Но толь­ко по­боль­ше.
Я ска­зал так, по­тому что по­чувс­тво­вал, на­вер­но пос­ле ку­пания, сон­ли­вость, а мне вдруг ста­ло жаль вре­мени на сон. О, тут дей­стви­тель­но бы­ло сов­сем ина­че, чем на па­лубе «Про­метея». По­луден­ное сол­нце об­жи­гало ста­рые де­ревья, те­ни уко­роти­лись, съ­ежи­лись око­ло ство­лов, воз­дух дро­жал вда­ли, но в ком­на­те бы­ло прох­ладно. Я сел за стол и взял­ся за кни­ги. Ро­бот при­нес ко­фе. В проз­рачном тер­мо­се уме­щалось лит­ра три. Я ни­чего не ска­зал. Вид­но, на не­го по­дей­ство­вали мои га­бари­ты.
На­чать на­до бы­ло бы с ис­то­рии, но я при­нял­ся за со­ци­оло­гию: хо­телось сра­зу уз­нать как мож­но боль­ше. Од­на­ко очень ско­ро я по­нял, что не справ­люсь. Она бы­ла на­пич­ка­на труд­ней­шей, спе­ци­али­зиро­ван­ной ма­тема­тикой, и, что ху­же все­го, ав­то­ры ссы­лались на не­из­вес­тные мне фак­ты. Вдо­бавок я прос­то не по­нимал мно­гих слов, и при­ходи­лось то и де­ло заг­ля­дывать в эн­цикло­педию. Приш­лось ус­та­новить вто­рой оп­тон – их у ме­ня бы­ло три, – но это мне быс­тро на­до­ело, де­ло все рав­но дви­галось слиш­ком мед­ленно, тог­да я ре­шил спус­тить­ся с не­бес и взял­ся за обыч­ный школь­ный учеб­ник ис­то­рии.
Со мной тво­рилось что-то не­лад­ное: не хва­тало тер­пе­ния. У ме­ня, ко­торо­го Олаф на­зывал пос­ледним воп­ло­щени­ем Буд­ды! Вмес­то то­го что­бы прод­ви­гать­ся по по­ряд­ку, я сра­зу ра­зыс­кал гла­ву о бет­ри­зации.
Те­орию раз­ра­бота­ли трое: Бен­нет, Три­маль­ди и За­харов. От­сю­да и пош­ло наз­ва­ние. Я с изум­ле­ни­ем уз­нал, что это бы­ли мои сверс­тни­ки – свой труд они опуб­ли­кова­ли че­рез год пос­ле на­шего от­ле­та. Ра­зуме­ет­ся, соп­ро­тив­ле­ние бы­ло ко­лос­саль­ное. Вна­чале ник­то да­же не хо­тел при­нимать этот про­ект всерь­ез. По­том его пе­реда­ли на рас­смот­ре­ние О­ОН. Не­кото­рое вре­мя он пе­рехо­дил из под­ко­мис­сии в под­ко­мис­сию – ка­залось, что он по­тонет в бес­ко­неч­ных дис­кусси­ях. Тем вре­менем ис­сле­дова­тель­ские ра­боты быс­тро прод­ви­гались впе­ред; те­орию раз­ра­бота­ли глуб­же, про­вели мас­су эк­спе­римен­тов на жи­вот­ных, по­том на лю­дях (пер­вы­ми под­вер­гли се­бя про­цеду­ре са­ми соз­да­тели; Три­маль­ди до­воль­но дол­го бо­лел – в то вре­мя еще не зна­ли об опас­ностях, ко­торы­ми бет­ри­зация гро­зит взрос­лым, – и этот ро­ковой слу­чай за­моро­зил де­ло на бли­жай­шие во­семь лет). Но на сем­надца­тый год от Ну­ля (это бы­ло мое собс­твен­ное ле­тос­числе­ние, бе­рущее на­чало от стар­та «Про­метея») ре­шение о все­об­щей бет­ри­зации бы­ло, на­конец, при­нято; од­на­ко это бы­ло лишь на­чало борь­бы за гу­мани­зацию че­лове­чес­тва. (Так по край­ней ме­ре го­ворил учеб­ник.) Во мно­гих стра­нах ро­дите­ли не хо­тели под­вергать де­тей при­вив­кам, а пер­вые бет­ростан­ции под­верга­лись на­паде­ни­ям; нес­коль­ко де­сят­ков их бы­ло раз­ру­шено до ос­но­вания. Пе­ри­од за­меша­тель­ства, реп­рессий, при­нуж­де­ния и соп­ро­тив­ле­ния длил­ся лет двад­цать. По впол­не по­нят­ным со­об­ра­жени­ям, школь­ный учеб­ник от­де­лывал­ся тут об­щи­ми фра­зами. Я ре­шил, что еще по­ищу под­робнос­ти в пер­во­ис­точни­ках. Но­вов­ве­дение проч­но ут­верди­лось лишь тог­да, ког­да у пер­во­го бет­ри­зован­но­го по­коле­ния по­яви­лись де­ти. О би­оло­гичес­кой сто­роне бет­ри­зации в учеб­ни­ке не го­вори­лось ни­чего. За­то в нем бы­ло мно­жес­тво сла­вос­ло­вий в честь Бен­не­та, За­харо­ва и Три­маль­ди. Был да­же пред­ло­жен про­ект вес­ти ле­тос­числе­ние Но­вой Эры с мо­мен­та вве­дения бет­ри­зации, но он про­валил­ся. Ле­тос­числе­ние не из­ме­нилось. Из­ме­нились лю­ди. Гла­ва учеб­ни­ка кон­ча­лась па­тети­чес­ким аб­за­цем о Но­вой Эпо­хе Гу­маниз­ма.
Я на­шел мо­ног­ра­фию Улль­ри­ха о бет­ри­зации. Опять пол­ным-пол­но ма­тема­тики, но я ре­шил ее одо­леть. Ока­зыва­ет­ся, с по­мощью при­вивок воз­дей­ство­вали не на нас­ледс­твен­ную плаз­му, че­го я втай­не опа­сал­ся. Впро­чем, ес­ли б это бы­ло так, не при­ходи­лось бы бет­ри­зовать каж­дое сле­ду­ющее по­коле­ние. Я по­думал об этом с на­деж­дой.
Всег­да, по край­ней ме­ре те­оре­тичес­ки, ос­та­валась воз­можность воз­вра­та к преж­не­му. В ран­нем пе­ри­оде жиз­ни воз­дей­ство­вали на раз­ви­ва­ющи­еся лоб­ные час­ти моз­га груп­пой про­те­оли­тичес­ких эн­зи­мов. Ре­зуль­тат был неп­ло­хой, аг­рессив­ные вле­чения сни­жались на 80—88 про­цен­тов, ис­клю­чалась воз­можность ас­со­ци­атив­ных свя­зей меж­ду ак­та­ми аг­рессии и об­ластью по­ложи­тель­ных ощу­щений, про­яв­ле­ния лич­но­го рис­ка умень­ша­лись в сред­нем на 87 про­цен­тов. На­иболь­шим дос­ти­жени­ем счи­талось то, что пе­реме­ны не ска­зыва­лись от­ри­цатель­но на раз­ви­тии ин­теллек­та и фор­ми­рова­нии лич­ности и – что, быть мо­жет, еще важ­нее – не чувс­тво стра­ха ле­жало в ос­но­ве этих ог­ра­ниче­ний. Ины­ми сло­вами, че­ловек не уби­вал не по­тому, что бо­ял­ся са­мого это­го ак­та. Та­кой ре­зуль­тат пов­лек бы за со­бой нев­ро­тиза­ции, за­раже­ние стра­хом все­го че­лове­чес­тва. Че­ловек не уби­вал, по­тому что «это не при­ходи­ло ему в го­лову».
Од­на фра­за Улль­ри­ха по­каза­лась мне убе­дитель­ной: бет­ри­зация при­водит к ис­чезно­вению аг­рессив­ности не вследс­твие на­ложе­ния зап­ре­та, а из-за от­сутс­твия при­каза. Но, по­раз­мыслив, я, од­на­ко, ре­шил, что это не объ­яс­ня­ет са­мого глав­но­го: хо­да мыс­лей че­лове­ка, под­вер­гну­того бет­ри­зации. Ведь бет­ри­зован­ные бы­ли людь­ми впол­не нор­маль­ны­ми, они мог­ли пред­ста­вить се­бе аб­со­лют­но все, а зна­чит, и убий­ство. Что же в та­ком слу­чае удер­жи­вало их от его осу­щест­вле­ния?
Я ис­кал от­ве­та на этот воп­рос, по­ка не стем­не­ло. Как обыч­но бы­ва­ет с на­уч­ны­ми проб­ле­мами, то, что в сок­ра­щен­ном и обоб­щенном ви­де ка­залось срав­ни­тель­но прос­тым и яс­ным, ус­ложня­лось тем силь­нее, чем бо­лее пол­но­го от­ве­та я до­ис­ки­вал­ся. Пе­вучий сиг­нал приг­ла­сил ме­ня к ужи­ну – я поп­ро­сил при­нес­ти ужин в ком­на­ту, но да­же не прит­ро­нул­ся к не­му. Объ­яс­не­ния, ко­торые я, на­конец, на­шел, не впол­не сов­па­дали. От­талки­ва­ющее чувс­тво, по­хожее на омер­зе­ние, выс­шая сте­пень от­вра­щения – не­бет­ри­зован­ный это­го по­нять не мог. Осо­бен­но ин­те­рес­ны бы­ли по­каза­ния ис­сле­ду­емых, пе­ред ко­торы­ми в свое вре­мя – лет во­семь­де­сят на­зад – в ин­сти­туте Три­маль­ди под Ри­мом бы­ла пос­тавле­на за­дача: пре­одо­леть не­види­мый барь­ер, воз­двиг­ну­тый в их соз­на­нии. По­жалуй, это бы­ло са­мым при­меча­тель­ным из все­го, что я про­чел. Ник­то не смог пре­одо­леть это­го барь­ера, но со­об­ще­ния ис­пы­ту­емых о пе­режи­вани­ях, со­путс­тву­ющих опы­там, нес­коль­ко от­ли­чались од­но от дру­гого. У од­них пре­вали­рова­ли пси­хичес­кие яв­ле­ния: же­лание скрыть­ся, выб­рать­ся из си­ту­ации, в ко­торую их пос­та­вили. Во­зоб­новле­ние опы­тов вы­зыва­ло у этой груп­пы силь­ные го­лов­ные бо­ли, а нас­той­чи­вые тре­бова­ния до­вес­ти опыт до кон­ца при­води­ли в кон­це кон­цов к нев­ро­зу, ко­торый, од­на­ко, уда­валось быс­тро из­ле­чить. У дру­гих пре­об­ла­дали фи­зичес­кие расс­трой­ства: бес­по­кой­ное ды­хание, ощу­щение удушья; это сос­то­яние на­поми­нало кош­ма­ры, но лю­ди жа­лова­лись не на страх, а лишь на фи­зичес­кие стра­дания.
Как оп­ре­делил Пиль­грин, 18 про­цен­тов бет­ри­зован­ных мог­ли ими­тиро­вать, нап­ри­мер, убий­ства на ма­неке­не, но при этом дол­жны бы­ли быть аб­со­лют­но уве­рены, что име­ют де­ло с мер­твой кук­лой.
Зап­рет убий­ства рас­простра­нял­ся на всех выс­ших жи­вот­ных; он не ка­сал­ся лишь прес­мы­ка­ющих­ся и зем­но­вод­ных, а так­же на­секо­мых. Ра­зуме­ет­ся, бет­ри­зован­ные от­нюдь не всег­да раз­би­рались в зо­оло­гичес­кой сис­те­мати­ке. Прос­то пос­коль­ку каж­дый, не­зави­симо от сте­пени об­ра­зован­ности, по­нимал, что со­бака эво­люци­он­но бли­же к че­лове­ку, чем змея, – воп­рос ре­шал­ся сам со­бой.
Я про­читал еще мно­жес­тво дру­гих ра­бот и сог­ла­сил­ся с те­ми, в ко­торых ут­вер­жда­лось, что внут­ренне по­нять бет­ри­зован­но­го мо­жет лишь бет­ри­зован­ный. Я от­ло­жил эти кни­ги со сме­шан­ным чувс­твом: ме­ня бес­по­ко­ило от­сутс­твие кри­тичес­ких или от­кро­вен­но не­гатив­ных по ду­ху ра­бот и ка­кого-ни­будь ана­лиза, под­во­дяще­го итог всем от­ри­цатель­ным пос­ледс­тви­ям бет­ри­зации, а в том, что они дол­жны су­щес­тво­вать, я не сом­не­вал­ся ни на ми­нуту не из-за не­дове­рия к ис­сле­дова­телям, а прос­то по­тому, что, в сущ­ности, каж­дое че­лове­чес­кое на­чина­ние – это пал­ка о двух кон­цах.
В не­боль­шом со­ци­ог­ра­фичес­ком очер­ке Мур­ви­ка при­води­лось мно­го лю­бопыт­ных дан­ных о дви­жении про­тив вве­дения бет­ри­зации в пер­во­началь­ный пе­ри­од. По­жалуй, осо­бен­но силь­ным оно бы­ло в го­сударс­твах с на­ибо­лее проч­ны­ми во­ен­ны­ми тра­дици­ями кро­вавых войн, та­ких, как Ис­па­ния и не­кото­рые стра­ны Ла­тин­ской Аме­рики. Впро­чем, не­легаль­ные со­юзы борь­бы про­тив бет­ри­зации воз­ни­кали во всем ми­ре, осо­бен­но в Юж­ной Аф­ри­ке, и на не­кото­рых тро­пичес­ких ос­тро­вах. Ис­поль­зо­вались все средс­тва, на­чиная от под­делки ме­дицин­ских сви­детель­ств о бет­ри­зации и кон­чая убий­ством вра­чей, про­водя­щих при­вив­ки. Ког­да пе­ри­од мас­со­вого соп­ро­тив­ле­ния и бур­ных сты­чек про­шел, нас­ту­пило ка­жуще­еся спо­кой­ствие. Ка­жуще­еся по­тому, что имен­но тог­да на­чал за­рож­дать­ся кон­фликт по­коле­ний. Бет­ри­зован­ная мо­лодежь, под­растая, от­бра­сыва­ла зна­читель­ную часть дос­ти­жений об­ще­чело­вечес­кой куль­ту­ры: нра­вы, обы­чаи, тра­диции, ис­кусс­тво, все это под­верга­лось ко­рен­ной пе­ре­оцен­ке. Пе­реме­ны ох­ва­тили са­мые раз­личные об­ласти – от сек­су­аль­ных проб­лем и норм об­ще­жития до от­но­шения к вой­не.
Ра­зуме­ет­ся, это ве­ликое раз­де­ление че­лове­чес­тва не яви­лось не­ожи­дан­ностью. За­кон о бет­ри­зации во­шел в си­лу лишь спус­тя пять лет с мо­мен­та ут­вер­жде­ния, так как все это вре­мя го­тови­лись кад­ры вос­пи­тате­лей, пси­холо­гов, спе­ци­алис­тов, ко­торые дол­жны бы­ли по­забо­тить­ся о пра­виль­ном вос­пи­тании но­вого по­коле­ния. Не­об­хо­дима бы­ла ко­рен­ная ре­фор­ма на­род­но­го об­ра­зова­ния, пе­рес­мотр ре­пер­ту­ара те­ат­ров, те­мати­ки чте­ния, филь­мов. Бет­ри­зация – что­бы оха­рак­те­ризо­вать раз­мер пе­рело­ма в двух сло­вах – сво­ими раз­росши­мися пос­ледс­тви­ями и пот­ребнос­тя­ми пог­ло­щала в те­чение пер­вых де­сяти лет око­ло 40 про­цен­тов на­ци­ональ­но­го до­хода в мас­шта­бах всей Зем­ли.
Это бы­ло вре­мя ве­личай­ших тра­гедий. Бет­ри­зован­ная мо­лодежь чуж­да­лась собс­твен­ных ро­дите­лей. Не раз­де­ляла их ин­те­ресов. Пи­тала от­вра­щение к их вку­сам. На про­тяже­нии чет­верти ве­ка при­ходи­лось из­да­вать два ти­па жур­на­лов, книг, пь­ес – од­ни для стар­ше­го, дру­гие для млад­ше­го по­коле­ния. Но все это про­ис­хо­дило во­семь­де­сят лет на­зад. Те­перь уже рож­да­лись де­ти треть­его бет­ри­зован­но­го по­коле­ния, а не­бет­ри­зован­ных в жи­вых ос­та­валась жал­кая горс­тка; это бы­ли стот­ридца­тилет­ние, стар­цы. То, что сос­тавля­ло со­дер­жа­ние их мо­лодос­ти, но­вому по­коле­нию ка­залось та­ким же да­леким, как тра­диции ка­мен­но­го ве­ка.
В учеб­ни­ке ис­то­рии я, на­конец, на­шел све­дения о вто­ром ве­личай­шем дос­ти­жении ми­нув­ше­го сто­летия. Это бы­ло по­коре­ние гра­вита­ции. Это сто­летие да­же на­зыва­ли «Ве­ком па­рас­та­тики». Мое по­коле­ние меч­та­ло по­бедить гра­вита­цию в на­деж­де, что эта по­беда вы­зовет пол­ней­ший пе­рево­рот в ас­тро­нав­ти­ке. Дей­стви­тель­ность ока­залась иной. Пе­рево­рот нас­ту­пил, но преж­де все­го он кос­нулся Зем­ли.
Проб­ле­ма «мир­ной смер­ти» от нес­час­тно­го слу­чая, нап­ри­мер на тран­спор­те, бы­ла гро­зой мо­его вре­мени. Я пом­ню, как са­мые круп­ные умы бе­зус­пешно би­лись над проб­ле­мой: как раз­гру­зить пос­то­ян­но за­битые шос­се и до­роги, что­бы хоть нем­но­го умень­шить не­умо­лимо воз­растав­шее ко­личес­тво нес­час­тных слу­ча­ев. Еже­год­но сот­ни ты­сяч че­ловек гиб­ли в ка­тас­тро­фах, за­дача ка­залась не­раз­ре­шимой, как квад­ра­тура кру­га. Воз­вра­та к бе­зопас­ности пе­шехо­да нет, го­вори­ли в то вре­мя; са­мый луч­ший са­молет, са­мый со­вер­шенный ав­то­мобиль или ло­комо­тив мо­гут вый­ти из-под кон­тро­ля че­лове­ка. Ав­то­маты бо­лее на­деж­ны, чем че­ловек, но они то­же вы­ходят из строя; лю­бой, а ста­ло быть и са­мый со­вер­шенный, ме­ханизм всег­да мо­жет от­ка­зать.
Па­рас­та­тика, гра­вита­ци­он­ная тех­ни­ка, при­нес­ла ре­шение столь же не­ожи­дан­ное, сколь и не­об­хо­димое, ибо мир бет­ри­зован­ных дол­жен был стать ми­ром аб­со­лют­ной бе­зопас­ности; ина­че би­оло­гичес­кое со­вер­шенс­тво этой ме­ры по­виса­ло в воз­ду­хе.
Ре­мер был прав. Суть это­го от­кры­тия мож­но бы­ло вы­разить толь­ко с по­мощью ма­тема­тики, до­бав­лю сра­зу: дь­яволь­ской. На­ибо­лее об­щее ре­шение, при­год­ное «для всех мыс­ли­мых все­лен­ных», пред­ло­жил Эмиль Мит­ке, сын поч­то­вого слу­жаще­го, ге­ний, ко­торый сде­лал с те­ори­ей от­но­ситель­нос­ти то же, что с те­ори­ей Нь­юто­на сде­лал Эй­нштейн. Это бы­ла дол­гая не­обы­чай­ная и, как вся­кая прав­да, не прав­до­подоб­ная ис­то­рия, сме­шение мел­ко­го и ве­лико­го, че­лове­чес­ко­го ко­миз­ма и ве­личия, ис­то­рия, ко­торая при­вела, на­конец, спус­тя со­рок лет к по­яв­ле­нию ма­лень­ких чер­ных ящич­ков.
Эти ма­лень­кие чер­ные ящич­ки обя­зан был иметь каж­дый без ис­клю­чения эки­паж, каж­дый пла­ва­ющий или ле­та­ющий ко­рабль; они бы­ли га­ран­ти­ей от «преж­девре­мен­но­го из­бавле­ния», как на скло­не лет шут­ли­во вы­разил­ся Мит­ке; в мо­мент ка­тас­тро­фы – па­дения са­моле­та, стол­кно­вения ав­то­моби­лей или по­ез­дов,