Витрина
Журналов

КНИГИ №2

Комментарии
0

категория журнала | Литература

Эрудит

КНИГИ №2

Эрудит

Бренд: КНИГИ

Автор: Валентин Тумайкин

Дата издания: 29.01.2017

Full Image

Глава I Часть вторая

Дембель

                                              Глава I Часть вторая

                                                       Дембель 

Возвращался из армии Эрудит весной, когда на донской земле озимые поля, как изумрудные моря, сливаются с горизонтом, когда на виноградной лозе, обласканной теплым южным солнцем, набухают сочные почки, а сады примеряют свои подвенечные наряды. Поезд, изгибающийся, словно темный уж,остановился. Эрудит спрыгнул на перрон, и чуть пошатываясь от долгогопутешествия по железной дороге, направился к билетным кассам. Время, что ехалон от своей части до Ростова, еще повторялось в его висках эхом перестука вагонныхколес.    Большой город спал в предутренней тишине,освещенный оранжевым светом неоновых ламп — восторженным и уютным. Гулкий,полупустой вокзал казался уставшим. Изредка подъезжали и отъезжали машины сприглушенными фарами. В неподвижном воздухе звучал приятный голос дежурной повокзалу, которая равнодушно сообщала: «Поезд номер девятнадцать отправляется стретьей платформы. Повторяю…». До сего момента у Эрудита было легкое,спокойное настроение, вдруг нетерпение скорее увидеть родной хутор так сильно овладелоим, что он решил непременно успеть на первый автобус. Несколько билетных кассбыли закрыты, зато возле работающих скопились огромные очереди. Эрудит хотя ине предполагал, что ранним утром здесь может оказаться столько народа, но и неудивился этому: так было всегда, потому что билетов всем не доставалось вечно.Для него, к счастью, один отыскался. Удача Эрудита не возмутила угрюмуюмолчаливую толпу, как обычно происходит в таких случаях, когда кто-то беретбилет без очереди. Солдату такие льготы полагаются. За два часа комфортный «Икарус» доставилЭрудита до Семикаракорского автовокзала. Соскочив с подножки автобуса, онощутил себя дома; сердце прониклось радостным волнением. Над восточной окраинойгорода сияло, словно умытое в прохладной речной воде, румяное солнце. С небастерлись размытые серые разводы, оно сделалось сатиновым, чистым, лишь вровеньс верхушками деревьев облака проложили рыхлую неровную лыжню. После ночногодождя на асфальте и в выбоинах на грунтовке привокзальной площади собралисьнебольшие лужи, в которых утонуло перевернутое небо, и они казались бездонными. С громыханием и трескучим ревом двигателей,как бы подтверждая свою непомерную мощь в сотни лошадиных сил, по улице Авиловапроносились «камазы» с прицепами. Их пере- гоняли со щучьей сноровкойвыныривающие из-за поворота разноцветные «жигули». Подул свежий ветерок, онпринес несравненный запах горячих чебуреков. На рыночной площадке поддвухскатным навесом отходили от дремоты позевывающие торговки пирожками —первые ласточки индивидуальной трудовой деятельности — навьюченные в фуфайки досамых колен, полушубки и в большие однотонные шерстяные платки на голове ипояснице. — Есть с рисом, с яйцами, есть с картошкой,есть с мясом, — без энтузиазма призывала покупателей одна из них. В интонацияхее голоса ощущались то ли тоска, то ли отчаянность. Видно, ей надоело изо дня вдень кричать одно и то же. — Почем пирожки? — С картошкой, с рисом и яйцами — по семькопеек, с мясом — по десять. — Грабишь, бабка! Че так дорого? — Как же, жалкий ты мой, совсем и не дорого,дешевле — только даром. — Мне — два с мясом. На пятачке скучно покуривали таксисты-халтурщики. В ожидании автобусов терпеливо топталисьна месте редкие пассажиры. Только молодой человек с непричесанной шевелюрой иего юная попутчица, держась за руки и лениво перебрасываясь короткими фразами,медленными шагами ходили взад и вперед. Как-то вдруг площадь оживилась,наполнилась голосами. Молоденькая женщина тянула за руку спотыкающегося наровном тротуаре малыша, который никак не хотел подчиниться своей ретивоймамочке и постоянно тормозил. На обочине запрыгивали в кузов грузовика четверохмурых мужчин. Мимо них со смехом и разговорами наперебой простучала каблучкамипо асфальту стайка грациозных старшеклассниц. Эрудит неравнодушно посмотрел имвслед. Лыжня из облаков размазалась, распухла,пожухла и поползла к ослепительно яркому солнышку, не достигнув его, рассеяласьи исчезла. Над горизонтом возникли легкие белоснежные барашки, и необъятное вешнее небо заблистало глубокой стеклянной синевой. Эрудит терпеливо изнывал вожидании автобуса возле развесистой ивы, с кривых сучьев которой свисалидлинные жидкие ветки, облепленные мелкими бледными почками. До армии он не раз стоял под этой ивой в ожидании автобуса, но запомнилась она ему совсем не такой, а похожей, в его воображении, на пышную зеленую шапку сказочного великана. За два года расписание автобуса не изменилось:первый рейс был в девять тридцать. Минуты ползли по-черепашьи медленно.Наконец, на остановке стали появляться хуторские. Понемногу возле Эрудита собралась небольшая группа, и он оказался под прицелом всеобщего внимания,привлекаемого новенькой формой десантника, самыми колоритными элементами которой, разумеется, были тельняшка, туго облегающая молодецкую грудь, и берет,небрежно сдвинутый набекрень. Особой любознательностью отличались неуклюжая ибесформенная женщина, державшая в обеих руках такие же, как и она сама,огромные бесформенные сумки, и сухонькая старушонка, прижимающая к своей грудисверток, упакованный в целлофановый пакет. Исполинская особа, своим обличьемнапоминающая американскую Статую Свободы, как остолбеневшая, не моргая,смотрела на военного прямо в упор. А старушка все норовила заглянуть ему влицо. Она так внимательно разглядывала Эрудита, как будто имела спецзадание: вочто бы то ни стало визуально, не вступая с объектом в контакт, установить еголичность. Смотрела на него, как на экспонат, и мучительно терзалась. Необращаясь ни к кому, она повторяла один и тот же вопрос: «Чей же это теперьбудет? Чей же это теперь будет?» Подъехал блекло-желтый ПАЗ, заштукатуренныйгустыми брызгами грязи. В автобусе пытливые женщины заняли места передЭрудитом. Усаживаясь, они ни разу не оглянулись назад, как будто потеряли кдесантнику всякий интерес. Статуя Свободы запихала сумки между сиденьями и ушлав нирвану, а старушонка все никак не могла найти место своим ногам. В концеконцов, она просунула одну ногу между сумками, другую кое-как пристроила наступне могучей соседки и даже после этого не успокоилась: еще долго шуршалацеллофановым пакетом, потом выравнивала кончики платка, потом проверялапуговицы на своей кофте, связанной по фасону английского генерала Реглана.Справа сквозь пыльные стекла окон проникали веселые солнечные лучи, которые насквозьпронизывали ободранный салон автобуса. В них, словно мошкара в свете ночныхфонарей, суетилась мерцающая пыль. Пахло бензином и выхлопными газами.                                           

 ххх

Сидя на продавленном затертом сиденье, Эрудит посматривал на водителя, который после каждой остановки интенсивно прессинговал рычаг переключения передач, извлекая из двигателя нестерпимый шестереночный скрежет. Когда после нескольких попыток рычаг застревал в нужном положении, водитель откидывался на спинку кресла,поправлял на голове клетчатую фуражку и поднимал глаза на салонное зеркало заднего вида. Дребезжащий автобус, трясясь и жестко подпрыгивая на выбоинах, снова набирал скорость. На повороте он резко качнулся из стороны в сторону изаскрипел. Старушка испуганно ахнула, девушка сзади фальшивым фальцетом подбодрила водителя, а ее сосед пробасил:— Слышь,шеф, ты там полегче! А то позвонки в трусы просыплются. Та же девушка снова пропищала: —  Лучше плохо ехать, чем хорошо идти! Выбравшись на трассу, старый, потрепанныйавтобус разогнался довольно быстро и, мерно вибрируя всем кузовом, резвопомчался вперед. В салоне сразу установилась тишина. Вероятно, многие пассажирызнали друг друга, но почему-то все молчали. Казалось, они с замиранием сердца ожидали,что у автобуса вот-вот отлетит колесо или он вообще развалится на части. Ноничего такого не случилось, и положение поправилось. Беседы начались исподволь,а потом все смелей и оживленнее. Разговаривали кто в полголоса, кто как у себядома. За окном мелькали пестреющие деревья, столбы и обвисшие провода,проплывали в обратном направлении солнечные полянки. Глядя на них, наакварельное синее небо и пушистые облака, Эрудит думал о своем. Он не слышал нидребезжащий гул мотора, ни разговоры попутчиков, которые перешли в монотонныезвуки. Из задумчивости его вывел писклявый голос: — Ну, ты, Гришка, и хам! Ну-ка быстро уберисвои оглобли, пока не схлопотал по тыкве! Убери лапы, сказала! Я тебе говорю,иль кому? Девчушка то ли возмущалась, то ли подзадоривала своего Гришку. Причем она так громко кричала, словно в автобусе кроме них двоихникого больше не было. Возникло оживление. Эрудит, как и все, повернулся: на заднем сиденье воевали между собой взлохмаченный парень и кругленькая, лет шестнадцати, девушка; та самая парочка, что так мирно бродила на автовокзале.Личико ее, на которое все время падали выкрашенные в рыжий цвет волосы,разрумянилось, маленький хорошенький носик шмыгал. Через секунду она закатилась загадочно-игривым смехом, как от щекотки. А Гришка, видимо, совсем осмелел,потому что тут же раздались смачные оплеухи.  Эрудит оглянулся опять. — Хи-хи, — как ни в чем не бывало, двусмысленно усмехнулась вполголоса девчушка, с усилием вытягивая большую ладонь парня из-под края своей короткой юбочки с разрезом на боку.  — Что ты делаешь, дурак?! Но не успела она убрать его руку со своихпривлекательно сверкающих круглых коленок, как его рука тут же оказалась на еедругой ноге.  Девушка схватилась завзлохмаченные волосы парня и начала их беспощадно теребить. Вид увзлохмаченного Гришки был наидобродушнейший. Нисколько не обидевшись, он снисходительно матерился и, судя по треску сиденья и заливистому писку подружки, еще с большим энтузиазмом продолжил борьбу за право распоряжаться чужим имуществом по собственному усмотрению. Это противоборство было похожим наигру кошки с мышкой, с той лишь разницей, что мышка так и норовила угодить вкогти, чтоб ее побыстрей слопали. Внезапно девушка закатилась на весь автобус истерическим смехом. Посыпались реплики, а старушонка, которая на остановке таксамозабвенно изучала Эрудита, перекрестилась. — Сохрани вас Царица Небесная, сохрани МатерьБожия. Дай Бог вам, сладкие мои, здоровья! Утоли, Богоматерь, ваши печали! Вдруг рыжеволосая закрыла лицо руками и разрыдалась.Пассажиры, переглянувшись с улыбками, вернулись к своим разговорам. Эрудит уселся удобней. Он тоже был бы не прочьпотискать такую. Повернул голову и неожиданно обнаружил на соседнем ряду, сбокуот себя, белокурую девушку, нежную, как ангел. Его  поразили ее глаза: огромные, чистые, какродник, и голубые-голубые. Видно, она уже давно разглядывала его военную форму.На ее лице одновременно выражались и застенчивость, и интерес. Встретившись взглядом с Эрудитом, она вся вспыхнула и повернулась к окну. Статуя Свободы молча слушала старушку, котораято и дело бережно поправляла бант на своей драгоценной кофте. — Вот ехаю, а сама вся извелась. Курей-товчера не выпустила, заспешила на автобус. Это ж надыть! Поподохнут они там,цельный день взаперти. Ума-то вовсе не стало. Да и смолоду не было. Где ж еговзять-то, раз нету? Сказано, ведь разве умный в навозе ковыряться станет? Однимы только и ковыряемси. — Она послюнявила пальцы и потерла ими рукав кофты, какбы убирая воображаемые ворсинки. — У меня двенадцать штук их, если с петухом.Хватит мне одной, накой их много. У тебя, небось, полно? — поинтересовалась онау попутчицы и отодвинула от уха черный с красными узорами платок. СтатуяСвободы нехотя повернула большую голову, уставилась на старушку сверху вниз ине спешила с ответом, словно обдумывала: правду сказать или не стоит. — Курей-то, спрашиваю, много ль у тебя? —снова спросила старушка, еще больше отодвигая платок. — Три десятка. Одной гребаный сосед ногиперебил, по его огороду бегала. Ворюга несчастный. — Голос у нее был грудной,низкий.  — Не понимаю я ваших заумностей, — досадовала женщина где-то сзади. — Я же не против. Рассуждать мы все горазды, а выскажите, чего делать-то. — Я ж тебе неоднократное количество раз сказал: делай, что хочешь, — настаивал монотонный мужской голос. — Вообще я категорически не согласен с твоими аргументами, — стараясь показать публике свою образованность, поучал свою попутчицу он. — Опротестовать указания начальника — это, в принципе, не что иное, как отличный способ испортить с ним отношения. Я умоляю… Эрудит снова бросил взгляд на девушку-ангела.Она неотрывно смотрела в окно. На заднем сиденье неутомимая парочка продолжалаборьбу. Эрудит встретил мрачный взгляд зануды, который все продолжал свои нравоучительные речи, внушая уже не слушавшей его несчастной женщине какую-то белиберду: — Я ловлю себя на мысли, что тебе нравится исполнять роль обиженной феминистки. Имей в виду, начальники только делают вид,что они думают. Они забывают, что мы тоже люди и тоже не любим думать. Некоторые фразы, которые, видимо, ему особеннонравились, он повторял по два раза. Автобус, вздрагивая и неимоверно тряся пассажиров, двигался уверенно, словно яйцевидный пепелац эцилоппов. Впереди показалась остановка хутора Заречного. Автобус сбавил скорость и, заскрипев,остановился. — Кто выходит? — повернув лицо к салону,спросил водитель.      Эрудит вскочил, быстро пошел к выходу и сзади услышал: — Батюшки! Как же я сразу-то не признала? Этоже покойного Сашки Донцова сын. Как же я раньше-то не догадалась? Говорю, умане стало, так оно и есть. Где ж его взять-то, раз нету? Эрудит спрыгнул на лужайку. По дороге, обогнувавтобус, пронесся с натужным рычаньем тяжелый грузовик. Эрудит проводил егоповоротом головы и невольно взглянул на окно, возле которого сидела девушка свыразительными голубыми глазами. Их взгляды встретились. Она едва заметноулыбнулась, и все вокруг засветилось небесным весенним светом. Автобус вздрогнул,выбросил густые клубы черного дыма, задребезжал и поехал следом за удаляющимся грузовиком.                                         

 х х х 

Взором Эрудита, успевшим за прошедшие два года привыкнуть к пространству, ограниченному горными преградами, завладели необъятные равнины степных просторов, раскинутых во всю ширь земли. Он глядел ине мог наглядеться на родное раздолье. Весенний воздух кружил голову, пьянил. Он подождал, пока автобус нескрылся из виду, поправил ремень, встряхнул чемодан и пошагал. Вот его роднаяшкола — небольшое двухэтажное здание за высокими тополями, стоявшими в двешеренги. По посеревшему фасаду размазалась полоса от подтеков дождевой воды,словно неведомый зверь высунул из-под крыши черную уродливую ногу, да так изаснул. Вокруг чисто и опрятно: на молодой травке и на гладких тропинках нет ни сухих прошлогодних листьев, ни мелких веток, разбросанных ветром. Этой особенностью школьный двор вызвал ностальгию, навеял воспоминания о пролетевшем детстве. Справа от дорожки, ведущей к рассохшейся двухстворчатой дверинеопределенного цвета, отбежав в сторонку, загостились три подружки — тричерешни. На их ветках топорщились крупные коричневые почки. В какой-тосиюминутной неуверенности застыли они, как будто решили набраться побольше сил,поднатужиться и, наконец, раскрыть уже проклюнувшиеся светло-розовые лепестки. Пригревало солнце. Уже давно в хрустальномомуте голубоглазой капели потонули все зимние звуки. Окрестности наполнилисьдетским смехом и звонкими голосами. Гулко поднимаясь ввысь, звуки таяли внастоянном на глубокой небесной синеве воздухе, и лилась над хутором светлая,беззвучно поющая тишина. Румяной порошей заметывались зачерствелые сучья жердел, которые разбрелись по всему хутору, словно весенние вестники, спешившие поскорей сообщить людям о том, что зимнему холоду наступил конец. Таинственной, задумчивой улыбкой окрашивалавесна хуторские улицы. Эрудит шагал, посматривая на знакомые подворья, и егосердце наполнялось восторгом. Такое состояние бывает у человека, только чтовышедшего на улицу после долгой изнурительной болезни. Когда ему кажется, чтовсе известное с самого детства он видит по-новому, другими глазами, а весь мирпосветлел, стал дороже, родней, прекрасней. Встречающиеся земляки радостнообнимали солдата, поздравляли с возвращением, расспрашивали о том, где и какслужил; женщины, завидев его в окно, выбегали на крыльцо. Дома Эрудита никто не ждал, никто не встречал.У него не было ни отца, ни матери. Отец успел построить просторный дом, рядомпоставил беленькую хатку, а вскоре погиб. В ночную смену пахал он на тракторесовхозное поле, сменился с напарником, нашел клочок соломы и прилег на нем.Напарник, сделав два круга, должно быть, заскучал, сбегал в хутор, напилсясамогону. В пьяном виде не заметил спящего, зацепил  плугом и запахал. Эрудит зашел в свою хату, поставил на полчемодан, сел на табуретку. «Вот я и дома. Неужели вернулся? Неужели этоправда?» Он долго не мог отвести своего взгляда от окна и по- грузился в воспоминания. Вспоминал о том, как мать плакала от горя, а потом и сама тяжелозаболела. Она молила Бога вернуть ей силы, не оставить сына одного. Когда жестало совсем плохо, нарядилась во все новое и ушла в больницу. А спустя полторы недели ее привезли домой. Болезнь оказалась неизлечимой. Похудевшая до неузнаваемости, она надеялась, как ей пообещали в больнице, на выздоровление и первое время еще пыталась что-то делать по дому. Но вскоре уже не моглаподняться с постели. Эрудит часами сидел возле неподвижно лежавшей на кроватиматери, обнимал ее и гладил своей ладонью по волосам. Мать смотрела на негопотускневшими глазами и только плакала. В одну из ночей она умерла. Утром дом наполнился старухами и молодыми женщинами. Время от времени в дверях появлялись молчаливые малыши, отыскав глазами свою мать или бабушку, они бесшумно, почти на цыпочках, подходили и прижимались к ним. Женщины плакали и причитали. Хоронили всем хутором. С кладбища люди шлигуськом: парами и в одиночку. Войдя в дом, мыли над тазиком замерзшие руки иторопливо рассаживались вокруг столов поминать. Столы, в том числе и тот, накотором еще недавно лежала умершая мать, были накрыты чистыми скатертями изаставлены посудой. Все выпили за упокой души и принялись за еду. Уже никто неплакал. Просто разговаривали друг с другом о чем-то постороннем, словно позабыво похоронах. Две соседки суетились у кастрюль, они подносили тарелки с борщом,с кашей и настойчиво уговаривали каждого: «Ешьте, ешьте, мало будет — ещеподложим. Каша вкусная — одно масло. А вы в тарелках-то не оставляйте, съедайтевсе». Поминающие и не заметили, как маленький Витя надел отцовский овчинный полушубок, шапку с оторванным козырьком и ушел на кладбище. Допоздна, окоченев на ледяном ветру, он сидел возле могилы матери, акогда вернулся, в доме уже было пусто. Он встал у окна и разрыдался. Никто непришел и не позвал его к себе. Растирая до боли распухшие и покрасневшие от слез веки, мальчик смотрел, как бледная луна на угрюмом небе ныряла в неподвижные лохмотья туч. Безлюдный, окутанный черным воздухом хутор, казалось,навсегда погрузился в мрачную холодную мглу. Потом стал кружить и медленноопускаться на замерзшую дорогу снег, проявляя на ней, как на рентгеновскомснимке, уродливые бледные пятна. Словно в страшном сновидении, он боялсяоглянуться, ему казалось, что сзади кто-то крадется, и все отрешенно смотрел исмотрел в темень: беспомощный и одинокий во всем этом застывшем на морозепространстве. Утром взошло яркое зимнее солнце, и весь хутор, засыпанный белымпушистым снегом, заискрился под голубым небосводом. Но мальчик ничего уже невидел. Выплакав все слезы, он спал, свернувшись клубочком поверх одеяла. Теперь, вспоминая об этом, Эрудит смотрел в тоже самое окно, в двух метрах от которого стояла   раскидистая вишня. Когда-то ее посадиламать. Он придерживал в ямке саженец, а мать — молодая, красивая — прикапывала его корни землей. «Вот какое маленькое деревце, — приговаривала она. — Такое же, как и ты. Мы с тобой будемего поливать, и оно станет большое — пребольшое. Потом на нем будут ягодки. Тытоже вырастешь большой и сильный, если хорошо будешь есть». Поставив лопату возле вишенки, она взяла сынана руки и пошла на берег Сала. Мальчик, прислонив голову к плечу матери, смотрел  туда, где небо опускается на землю, наблюдая за огромной тучей, которая росла и превращалась в черное лохматое чудовище. Ему казалось, что это чудовище всасывает из реки воду ипоэтому становится все чернее и больше. Там, где река изгибается, появиласьлодка. Она махала тонкими крыльями вёсел, как будто хотела разогнаться, оторваться от воды и взлететь. Потом в лодке появился мужчина, он крутил из стороны в сторону головой и что-то кричал. — Видишь, дядя такой большой, а дождя испугался, — смеялась мать. Мальчик поднял голову: чудовище уже проглотило солнце и ползло над самой головой. Вдруг верхушки деревьев наклонились,зашатались, по тополям нарастающей волной пронесся густой шелестящий шум, влицо пахнул легкий ветерок, в то же мгновенье поднялась пыль, вихремпронеслась, закружилась, вокруг потемнело, и хлынул ливень. Мать еще крепче прижала маленького Витю к себе и побежала домой. В хате было тепло и весело.Они пили горячий чай с вареньем, разговаривали и смеялись. Сироту приютили соседи Шмелевы. Они жили внизеньком доме напротив. Вера Ивановна, ее звали в хуторе Веркой Шмелихой,заботилась о мальчике как о родном сыне. Помогали и другие люди — кто одежку какую принесет, кто позовет к себе и покормит. Особую помощь оказывал бывший друг отца главный агроном Захар Матвеевич, впоследствии ставший директором совхоза. Он выписывал бесплатно Шмелевым сено для коровы, а по праздникам —мясо и подсолнечное масло. Научившись читать, мальчик каждый день ходил вшкольную библиотеку и до самого закрытия засиживался среди ее пыльныхстеллажей, за что и получил прозвище — Эрудит. А потом у Шмелевых родился сынГенка. У Эрудита стало меньше свободного времени. Ему было поручено подметать вдоме, натаскивать воду, кормить кур, летом — полоть грядки, колоть дрова, атеперь добавилась еще одна обязанность — нянчиться с малышом. И все равно онвыкраивал время для любимого занятия. В присутствии родителей читал для Генкисказки, а когда они были на работе — все подряд. До призыва в армию, после неудачной сдачи вступительных экзаменов в институт, Эрудит окончил курсы механизаторов, успел поработать трактористом в виноградарской бригаде и полюбить красивую девушку Нину Чернышеву. В армии она не выходила из его головы, но теперь дружить с ней он несобирался, потому что она не написала ему ни одного письма. А он ждал все двагода. Дней за десять до проводов в армию они поссорились, и гордая красавица непозволила себе сделать первой шаг навстречу. Эрудит был уверен, что в ссоревиновата Нина, поэтому тоже молчал. Письма ему присылал только Генка, но и ему Эрудит писать о девушке ничего не велел.                                             

 х х х

 О возвращении Эрудита из армии Генка узнал мгновенно. Он сбежал с уроков и примчался к своему другу, чуть не задохнувшись.Пулей влетел в хату и прыгнул ему на шею. — Эрудит! — захлебываясь от радости,воскликнул он. — Ты вернулся! Эрудит пробежал ладонью по вихрастой головеГенки, потом крепко хлопнул его по плечу: — Генка, ты меня задушишь. Какие у тебя рукисильные! Надо же, как ты вырос! Генка разглядывал на Эрудите военную форму ивосхищался.— Что тытак смотришь?     — Дай поносить.     — Подойди-ка лучше сюда! — сказал Эрудит, поставив на стол чемодан.     — Когда пойду в армию, буду проситься тоже в десантные войска, хочутакую же форму, — подпрыгнув к столу, заявил Генка.Эрудитдостал из чемодана скрученный офицерский ремень и бинокль в потертом кожаномфутляре: — Протягивай руки, это тебе.  Генка схватил подарки. — Вот спасибо! Вот здорово! — Расстегнулфутляр, достал тяжелый металлический бинокль с глянцевыми блестящими окулярамии, не веря своим глазам, воскликнул: — Эрудит, это же дорогой бинокль!Настоящий, военный! — Конечно, дорогой, — сказал Эрудит. — Но мы стобой ведь друзья. А для друга ничего жалеть не надо. — Да, мы с тобой настоящие друзья, —подтвердил Генка. — Теперь беги, после наговоримся вдоволь, а ясхожу на могилки родителей. Расскажу им, что вернулся домой. — Можно, я с тобой? — Нет, брат, мне надо побыть одному. (Продолжение следует)                   

 ХХХ

Купить роман «Веления рока»

http://soyuz-pisatelei.ru/load/10-1-0-304