Витрина
Журналов

Грифелем карандаша №8

Комментарии
1
Белая нежность ромашек осыпается на деревянный кухонный стол с приходом осени — она кривит губы в нервной усмешке, выбрасывая в мусор отрицательный тест на беременность, сжимает в руке стакан с бледно-розовым растворённым порошком, и не знает, зачем началась эта жизнь. Кухня погружается в томно-красный оттенок заката, цвет ранней осени и помады на вороте рубашки и пуговице его штанов. В комнате душно и резко пахнет ванилью, добавленной в покрытое глазурью печенье, за окном не поют птицы и тихо шумит автострада — ей не нравится эта жизнь, муж-изменник с молодой беременной любовницей, красный атлас накрашенных помадой губ. Не нравится настолько, что тошно — от мира и себя, покупающей тест без полугодичной близости, без надобности и с остервенелым желанием сберечь давно распавшуюся семью. Да и семью ли, когда его прохладные прикосновения давно не вызывают благоговейного восторга и тёплых бабочек во впалом животе? Она так не думает — но почти задушено, истерично смеётся, ловя каждый свой вздох бледными тонкими пальцами, обручальным кольцом из белого золота и греческой гравировки «αιώνια αγάπη»*. Ромашки на столе давно полузасохшие — и это слишком символично, чтобы во что-то верить. В зеркале отражается уже не молодая тридцатидвухлетняя женщина с затерявшейся в глубине янтарных глаз яркостью — даже взгляд выцвел, будто листва на Солнце, оставляя после грязную сухую корку. Такая дрожащая, нереальная, неживая, она не похожа на себя вчера или год назад — её волосы были белыми, словно снег, и на Солнце казались прозрачными нитями от недостатка пигмента, её кожа горела маково-красным смущённого румянца, и губы подрагивали от счастливого желания улыбнуться, когда объятия любимого мужа грели её сердце и всё естество, прогревая до заросших цветами рёбер. А вчера он приносит букет наспех купленных полузасохших ромашек, и ей противно целовать его липкую от чужих губ щеку — уставший после работы и собственной лжи, он мягко отстраняет её, говоря, что хочет принять ванну — и она чувствует прозрачно-сладкий запах духов, чужих духов с нотами древесной горечи и ночной печали. И понимает всё без слов. — Я подарю сухие ромашки, когда разлюблю тебя. — сказал он ей после свадьбы, и кухня утопала в пёстрых розах и лилиях, в нежности гиацинтов и глициний, в робости тюльпанов, похожих на первую любовь и прошедший дождь. До вчера. Она устала, смотря в окно и ожидая, что вот-вот зашуршит замок входной двери, и он неторопливо ввалится в квартиру, путаясь в собственных ногах, пьяный и безгрешный в субботнем вечере, поцелует её в щеку, вручая сладкий розовый букет — и всё будет также хорошо, как и обычно. Бледно-розовая жидкость съедает цвет её кухни и смысл для жизни — краска порошком оседает на дне стакана, и даже злиться уже не хочется — в розовую воду с плеском падает кольцо, которое она больше никогда не наденет, и краска забивается в гравированные щели вечных обещаний. «Должно быть, это была совсем не любовь…» — думает она и смотрит на умирающие в сухой вазе цветы.