Витрина
Журналов

Грифелем карандаша №3

Комментарии
1
Full

lose control

Дни тянутся заевшей старой кинолентой, не имея начала или конца — Солнце тает в тугом комке туч, грубо и неловко бросая красно-янтарный оттенок на серые крыши каменных зданий. Холодные стены высоток обжигаются светлыми языками, цветные разводы поглощают прозрачные окна, влажные лужи скрывают линии дорог. Осень, ярко-влажная, душная, желтеющая сухой листвой, расцветает в дождливом октябре и гаснет в ноябрьском холоде. Город встречает её натянутым шумом и вечной занятостью, неоном вывесок и разговорами вечно занятых людей.



Кофе с автомата неподалёку горчит на языке, ручки бумажного пакета натирают запястье — Кэтрин ёжится, вздыхает, поправляя вязанный шарф, и смотрит на часы — она освободилась во втором часу, когда двадцатилетняя девушка выпорхнула из её кабинета и бросилась на шею к сопровождающему её парню. Жертва изнасилования, трудный клиент, глубоко раненная Ева посещала её два с половиной года, рыдала, забивалась в углы и оказывалась говорить — сегодня благодарно попрощалась с ней, вручая собственноручно испечённое печенье. Разочарованная в жизни, девушка пытались броситься с крыши, наглотаться таблеток и порезать себе вены; зачарованная мыслью о собственной грязи, она возомнила себя падшей и долгое время не шла на поправку — в её медицинской карте остался длинный перечень психических расстройств, десятки листов с названиями лекарств и выводов врачей. Терапия была долгой — и слишком трудной. Кэтрин была готова опустить руки, передать её на попечение кому-то другому и забыть так, как забывают сны — быстро и беспечно. Но слезливые серо-голубые глаза снились ночами, она помнила её крики и причитания — и не смогла всё бросить. Еве было семнадцать, когда группа пьяных мужчин надругалась над ней, зажав в безлюдном переулке тихим летним вечером. Она возвращалась домой через парк, малолюдный, но обычно внушающий доверие, через два квартала домов с яркой кирпичной кладкой стен, когда ей заломили руки и ударили по голове. Она очнулась в крови, порванной одежде и с цепью расцветающих на теле синяков, пришла домой под утро, с помощью прохожих, и надолго закрылась в себе. Едва сдав экзамены по окончанию школы, со второй попытки поступив на заочное отделение столичного университета, специализирующегося на искусстве, она с опаской смотрела на людей, вздрагивала, стоило кому-то подойти ближе, и рыдала от собственного нервного истощения. На приём её привела обеспокоенная мать, в надежде, что это поможет ей скорее выздороветь.


Помогло.


Со временем, спустя годы и препятствия, но помогло.



Красивые цвета, яркие линии нагого тела, перелив оттенков на коже — Кэтрин дёрнулась и вздохнула, разгоняя стоящие перед глазами фото уже бывшей подопечной, что хранились в её личном деле.



Она замешкалась, походя к дому, достала ключи с яркой лентой и уже стёртым самодельным рисунком на деревянной подвеске, провела ими по электронной полосе рядом с кнопками, и дверь отворилась. В неё буквально влетела не так давно знакомая Мери, плаксиво тяня своё «Мне было одиноко». Обычно ленивая, беспечная девушка в безразмерной пижаме едва не сбила её с ног, вынудив отпрянуть, когда острый подбородок впился ей в плечо, и чужие руки сомкнулись на спине.


Мери попросилась пожить у неё, пока в её квартире ремонт — заявила на прошлом сеансе, дёргано разводя руками, и Кэтрин не осталось ничего другого, как согласится — не смотря на всю беспечность Мери пугливая, отворачивается от прикосновений других людей, неловко и неаккуратно ударяется об углы и смеётся, путаясь в складках собственной юбки. Они почти подруги — знакомые с привилегиями, женщины, психолог и её клиент. Обычно она приходит к ней трижды в месяц, горячо плачется на ужасную жизнь и сжимает её ладони в своих, а после замолкает, вздрагивает и всматривается в глаза, ища поддержки. Такое поведение быстро стало привычным и неизменным, вскоре к этому добавились пирожные и кофе из кофейни на углу, потом — звонки и сообщения в три часа ночи. И это не то, чтобы немного смущало и мешало — колюче раздражало, когда приходилось на ощупь искать телефон и сдавленно тянуть о том, что уже поздно.


Не смотря на это она не чувствовала напряжения, с радостью принимала принесённую еду и присоединялась к походам в кафе, говоря с подругой-знакомой-никем о пустых мелочах.



Поэтому просьбе пожить у неё Кэтрин отказать не смогла, и уже к вечеру следующего дня девушка заявилась к неё с тяжёлым чемоданом, сбивчиво благодаря за доброту и вручая коробку с клубничным тортом.




Это случилось два дня назад, и она лишь неловко спросила вместо приветствия, отступая на шаг:


— Разве тебе не нужно на учёбу, или работу? Почему ты здесь в дневное время?



— Ох, — Мери вздохнула и потупила взгляд, перебирая в пальцах ткань одежды, — я работаю в ночную смену, с десяти до шести по вторникам и пятницам, и с восьми до четырёх в среду и четверг. Сегодня я особожден...а от работы… — её лицо покраснело, и ладони сжали не по размеру большую одежду, когда она тяжело выдохнула и отступила, ожидая реакции.




Кэтрин кивнула, проходя в дом и закрывая дверь. Ей, правда, особой разницы нет — просто интерес и тяжёлый звон в ушах, не заглушающий её голос, вынудили спросить.



***



— Это нормально, что я живу у тебя, Кэт? — она жуёт наскоро приготовленный бутерброд с яйцом, поправляет мятую рубашку и лениво впирается взглядом в женщину, застёгивающую блузу на хлипких — слишком, слишком, слишком — пуговицах. Стянутые резинкой волосы выбиваются из пучка, когда Мери наклоняется над столом, чтобы налить в стакан сок, и Кэтрин оборачивается, беря в руки светлое пальто.



— О чём ты, какие проблемы? Я всё понимаю… — она натянуто улыбается и понимает лишь то, что опаздывает, когда часы показывают половину девятого и неустойчивый каблук скользит по полу, грозясь сломаться от неосторожного движения.




Мери машет ей в след и — лживо, лживо, лживо — улыбается, скрещивая руки на груди.